Павел Николаевич Корнев 
Спящий

Всеблагое электричество – 4

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=21593090
«Павел Корнев «Спящий»: Фантастический роман»: Альфа-книга; Москва; 2016
ISBN 978-5-9922-2306-4
Аннотация

Новый Вавилон — столица могущественной Второй Империи. Над городом парят дирижабли, по железным дорогам мчат паровозы, а фабричные трубы не перестают дымить ни на миг. И все же главенство науки не безоговорочно. Магия не исчезла из мира, она до сих пор растворена в крови тех, кого именуют сиятельными. Убежденным механистам непросто это принять, но не в их силах изменить устоявшийся порядок вещей.
Все грозит перемениться со смертью вдовствующей императрицы, и Леопольд Орсо, сиятельный, яснее других ощущает витающие в воздухе перемены. Его манят далекие страны, но мрачное прошлое держит смертоносным капканом. И невозможно предсказать заранее, утянет водоворот грядущих событий беспокойного сиятельного на самое дно или забросит в невообразимую высь. И останется ли куда его забрасывать вообще…

Павел Корнев
СПЯЩИЙ

Сердце, закатанное в банку консервную,
Начинает биться вновь.

Группа «Стимфония». Сердце 

Часть первая
Мишень. Серебряные пули и дымовая завеса

1

Любая бритва по сути своей является подобием ритуального серпа кельтских друидов в праздник обновления природы. Одно движение рукой — и кожа становится чистой, а лицо молодеет, словно вместе со сбритой щетиной отсекается груз прожитых дней.
Я оценивающе посмотрел на отражение в зеркале и кивнул, соглашаясь с собственными рассуждениями. Потом стряхнул пену с бритвы в тазик с теплой водой, провел лезвием по намыленной щеке, и вновь — чистая полоса.
Последнюю неделю я не утруждал себя бритьем, и потому заточенный металл словно бы убирал само время. Я молодел буквально на глазах.
Впрочем, бритву неспроста называют опасной: отвлечешься — и пореза не избежать.
Я не отвлекся. Меня отвлекли.
— Дорогой! — послышалось из спальни. — Ты уже думал о дне нашей свадьбы?
Рука дрогнула, лезвие безболезненно и очень легко надрезало кожу, выступила капелька крови. Я с обреченным вздохом залепил порез кусочком бумаги и продолжил приводить себя в порядок. Затем спрыснул одеколоном ладони, похлопал по щекам и уже после этого без всякой спешки покинул ванную комнату.
— Ты что-то сказала, дорогая? — со всей возможной невозмутимостью обратился я к Лилиане, которая лежала на кровати с дамским журналом в руках.
Та оторвалась от чтения и повторила вопрос:
— Ты уже думал о дне нашей свадьбы?
— Ты в положении?
— О, Лео! — закатила подруга глаза. — Ты совсем как моя мама! Она тоже постоянно интересуется, не в положении ли я!
— И ты?..
— Нет, я не беременна! — возмущенно фыркнула Лили. — С чего вообще такие мысли?
— А с чего разговоры о свадьбе? — парировал я.
— Не хочешь взять меня в жены?
Я хотел. Да и кто в здравом уме не желал бы сочетаться законным браком с красивой и умной наследницей немалого состояния?
Впрочем, я был достаточно богат, чтобы не принимать подобные условности в расчет. Общество единственной дочери маркиза Монтегю нравилось мне без каких-либо меркантильных соображений.
Лилиана откинула с лица черный локон и напомнила о себе, теряя терпение:
— Лео!
— Хочу! — встрепенулся я. — Разумеется, хочу. Как раз задумался об этой знаменательной дате…
— Врунишка! — легко раскусила Лили мою хитрость.
— На самом деле просто залюбовался тобой.
И вот это уже было чистейшей правдой. Мы с Лилианой были вместе три месяца, а мои чувства к ней лишь крепли день ото дня.
Звучит будто фраза из любовного романа? Все так, но я действительно ее… любил? Наверное. Главное, что при виде Лилианы у меня теплело на душе, а остальное не имело значения. Кто бы что ни говорил…
Лилиана перехватила мой задумчивый взгляд и оправила пеньюар, прикрыв длинной полой обнаженные ноги.
— Лео, не отвлекайся! — потребовала она.
Я присел на кровать рядом с ней и поцеловал.
— Лео, нет! — рассмеялась Лили, отстраняясь. — Не сейчас! Мама и так говорит, что я совсем тебя загоняла!
— Так и говорит? — изумился я, от удивления даже перестав поглаживать стройную девичью ножку.
— Ну, не мне… — смутилась Лилиана. — Папе. Я случайно услышала.
— Подслушала.
— Лео, ты уходишь от разговора!
Я поправил Лили прядь черных волос, полюбовался красотой ее классического профиля и с улыбкой признал:
— Да, я похудел. И что с того?
За лето я и в самом деле сбросил полтора десятка килограммов, но при этом к своей прежней болезненной худобе нисколько не приблизился, продолжив оставаться большим и мощным. Стал не худым, но поджарым. И наша любовная связь к этим изменениям не имела ровным счетом никакого отношения. Куда большую роль сыграл свежий воздух горного курорта, занятия с гантелями и правильное питание.
А еще я перестал быть оборотнем.
Да, фамильное проклятие оставило меня в том злополучном подвале в Монтекалиде, и порезы при бритье заживали теперь столь же медленно, как заживают они у всех остальных людей.
Честно говоря, я от такого давно отвык.
— Лео! — помахала ладонью Лилиана у меня перед лицом. — Лео, ты витаешь в облаках!
— Да, дорогая?
— Речь шла не о твоем весе, а о дате нашей свадьбы!
Я поднялся с кровати и отошел к окну. Отель «Бенджамин Франклин» был выстроен на возвышенности, и с его четвертого этажа открывался великолепный вид на историческую часть города. Точнее — открывался бы, не затяни все кругом туманная дымка. Сентябрьская непогода и обычный для столицы смог укутали дома серым полотнищем, из которого выглядывали лишь силуэты крыш и высокие шпили дворцов.
— О дате нашей свадьбы? — задумчиво протянул я. — Тебя интересует какой-то конкретный день?
Лилиана зашуршала страницами журнала.
— Здесь пишут, герцог Логрин объявил о помолвке старшей дочери с бароном Алстоном. Бракосочетание состоится двадцатого октября, в день памяти императора Климента. Очень символичная дата, Лео, не правда ли?
Я пожал плечами.
— Меня устроит любая.
— Даже так?
— Да. Только не здесь, не в Новом Вавилоне. Завтра мы улетаем на континент, не забыла? Можем остановиться на неделю в Мадриде, а оттуда перебраться в Барселону. Как тебе такая идея?
— Идея просто замечательная! — улыбнулась Лилиана, но тут же наморщила лоб. — Подожди, Лео! Ты сказал — завтра? А у меня будет время повидаться с родителями?
— Вылет назначен на половину шестого вечера, — успокоил я ее и обернулся от окна. — А они разве еще не знают о нашем отъезде?
— Не было подходящего случая сообщить, — легкомысленно ответила Лили. — Завтра расскажем. Ты ведь поедешь со мной?
— Если это необходимо…
— Лео, не волнуйся! Папа с мамой от тебя без ума. Они не запрут меня дома!
— Очень на это надеюсь, — усмехнулся я.
— Хотя… — вздохнула Лилиана. — Ты точно не хочешь задержаться в Новом Вавилоне?
Я не хотел. В столице было проще простого случайно повстречаться с кем-нибудь из старых знакомых, а мне вовсе не хотелось вновь попасть в поле зрения Третьего департамента или хуже того — людей из окружения ее величества. И потому ответил я одним коротким безапелляционным:
— Нет!
Лилиана прекрасно расслышала проскользнувшую в моем голосе нотку раздражения и вскинула голову.
— Лео, тебя что-то беспокоит?
Я вздохнул. Давным-давно стоило посвятить Лили в некоторые тайны своего прошлого, но на это попросту не хватало духу. Я боялся. Боялся напугать, боялся оттолкнуть. И потому молчал.
Не стал я раскрывать истинных причин своего беспокойства и сейчас. Отвернулся к окну и посмотрел на серый город, затем с тяжелым вздохом произнес:
— В газетах пишут, ее величество преставится со дня на день. У ее высочества здоровье тоже не самое крепкое. Рабочие устраивают стачки. Социалисты требуют роспуска императорского совета и учреждения выборного сената. Анархисты швырнули бомбу в министра юстиции, тот лишь чудом избежал смерти. Стреляли в судью Высокого императорского суда. Закидали бутылками с керосином призывной пункт. И так — каждый день. Я хочу оказаться как можно дальше отсюда, когда все полетит в тартарары.
— Как скажешь, дорогой. Как скажешь.
Я наклонился поцеловать Лилиану и предупредил:
— Вернусь часа через два.
— Я буду ждать, — вздохнула она, раскрыла журнал и вдруг поинтересовалась: — Помнишь, как мы останавливались здесь первый раз, в июне?
— Да. А что?
— Я тогда лежала в кровати и все ждала, что ты постучишься ко мне. Но так и не дождалась стука в дверь и уснула.
— Могу постучаться прямо сейчас, — с улыбкой предложил я.
— Нет! — не согласилась Лили. — Иди по своим делам. А я буду томиться в ожидании стука. Ты ведь постучишь?
— Всенепременно постучу, — пообещал я, еще раз поцеловал подругу и ушел в собственный номер, смежный с апартаментами Лилианы.
Надолго там не задержался. Только поменял сорочку на свежую, повязал шейный платок и надел пиджак. Ни зонт, ни плащ брать не стал — на улице было хоть и пасмурно, но сухо. Сезон осенних дождей еще не наступил.
Выдвинув верхний ящик секретера, я вынул из него паспорт, бумажник и «Цербер», рассовал их по карманам и направился на выход.
— Лео! — окликнула меня Лилиана.
— Да? — заглянул я в дверь смежного номера.
— Возвращайся скорее. И не забудь — мы приглашены вечером к Альберту и Елизавете-Марии!
— Не беспокойся, задерживаться не планирую, — спокойно уверил я Лилиану, хотя приглашение на ужин совсем вылетело у меня из головы.
После триумфального выступления в Монтекалиде, завершившегося обмороками и массовыми галлюцинациями, Альберт Брандт приобрел скандальную известность настоящего кудесника слова и стал желанным гостем на столичных светских раутах. Вместо возвращения в Новый Свет он снял дом где-то неподалеку от академии и готовился поставить в Императорском театре собственную пьесу.
Проигнорировать приглашение поэта было бы с моей стороны по меньшей мере невежливо — кто знает, когда доведется вернуться в Новый Вавилон? — и оставалось лишь уповать на то, что в гости к Альберту не соберется вся столичная богема.
Я взял с полки котелок и вышел в коридор. Лифтом решил не пользоваться, вместо этого направился к лестнице, размышляя, какую безделушку подарить Альберту на память.
Проходя мимо стола коридорного, я небрежным кивком поприветствовал заспанного клерка, спустился на первый этаж и направился к стойке портье, но меня опередил шустрый господин средних лет, худощавый и рыжеволосый.
— К господину Витштейну, — произнес он с явственным ирландским акцентом, а когда портье открыл журнал, представился: — Линч. Шон Линч.
Клерк отыскал фамилию в списке гостей и молча указал на лифт, потом с дежурной улыбкой обратился ко мне:
— Чем могу служить, господин Шатунов?
Я поймал себя на том, что слишком уж пристально смотрю вслед рыжеволосому ирландцу, встрепенулся и выложил на стойку ключ от номера.
— Просто хотел оставить ключ!
— Будут какие-то пожелания?
— Нет, ничего, — покачал я головой и, нервно помахивая рукой, зашагал через вестибюль.
Прозвучавшая фамилия откровенно выбила из колеи, ведь речь точно шла об Аврааме Витштейне, вице-президенте одноименного Банкирского дома. Случайная встреча с ним в вестибюле отеля грозила легко и бесповоротно разрушить мое инкогнито.
Дьявол! Не стоило поддаваться на уговоры Лилианы и вновь останавливаться в «Бенджамине Франклине»! Черт бы побрал эту сентиментальность!
Я поморщился, нервным толчком распахнул дверь и шагнул на улицу к наряженному в цветастую ливрею швейцару. В ответ на дежурную улыбку я улыбнулся ничуть не менее формально, окинул быстрым взглядом запруженную праздной публикой Императорскую площадь и нацепил на нос темные очки.
Отвлекся лишь на миг, но это краткое мгновение все и решило.
— Ни с места! Руки вверх! — раздалось сзади, и я замер на полушаге.
Рука сама собой метнулась к боковому карману пиджака, и мне едва удалось отдернуть ее в сторону, прежде чем открыли стрельбу обступившие со всех сторон крепкие парни в штатском. Револьверы они держали на изготовку, пальцы замерли на спусковых крючках.
А сыщик за спиной без промедления выдал новое распоряжение:
— На колени! Руки за голову!
Я заколебался, но сразу решил, что нежелание пачкать брюки о пыль брусчатки едва ли является достойной причиной испытать на себе действие электрического разрядника. Единственное, что позволил себе, — это опуститься на колени без лишней спешки, в тщетной попытке сохранить остатки собственного достоинства.
Где-то поблизости яростно рыкнул пороховой движок, и на площадь из переулка неожиданно резво выкатился неповоротливый полицейский броневик. Зеваки так и прыснули в разные стороны, а разносчик газет и вовсе едва не угодил под колеса, спеша откатить в сторону ручную тележку.
Сыщик подступил сзади, завернул мне руки за спину и, защелкнув на запястьях стальные браслеты наручников, с некоторой даже торжественностью в голосе объявил:
— Леопольд Орсо! Вы арестованы по обвинению в убийстве!
Я выдохнул беззвучное проклятие.
Прошлое все же настигло меня. И, как это обычно водится, настигло в самый неподходящий момент.
— Встаньте!
Неловко из-за скованных за спиной рук я поднялся с колен и уточнил:
— И кого же я убил?
— Об этом спросите следователя! — последовал лаконичный ответ, и меня втолкнули в темное нутро броневика.

2

Арестант — существо бесправное. С момента задержания и до прибытия в участок из правового поля он попросту выпадает, и приключиться с ним за это время может абсолютно что угодно. Вплоть до падения с моста в мутные воды Ярдена. А испытать на себе выворачивание рук, удары по почкам и удушающие захваты доводится едва ли не каждому второму задержанному.
Но не в моем случае. Набившиеся в броневик сыщики в штатском за всю поездку не задали ни единого вопроса, лишь удерживали на прицелах револьверов. Они словно опасались, что я разорву сковавшую браслеты наручников цепочку и наброшусь на них с кулаками.
Страх. Я чувствовал их страх.
Конвоиров было шестеро против одного, но они откровенно опасались меня, и это было действительно странно.
Наслышаны о моем таланте? Очень сомневаюсь…
Как бы то ни было, я не предпринял ни малейшей попытки разговорить сыщиков, дабы прояснить детали предъявленного обвинения, и молча сидел на лавке. Просто не хотелось давать повод нервным парням понаделать во мне дырок. Знаю точно, они открыли бы стрельбу на поражение без малейших колебаний.

Пороховой движок броневика размеренно чихал, мощные колеса сглаживали неровности брусчатки, и лишь когда попадались совсем уж серьезные выбоины, меня мотало на лавке от одного конвоира к другому. А потом дневной свет померк, серость хмурого неба за решетками боковых окошек сменилась полумраком ангара, и тяжелый самоходный экипаж остановился.
Броневик привез меня в гараж полицейского управления метрополии — на жаргоне столичных уголовников это называлось «сыграть в „Ящик“».
Сыщик справа отцепил крепившую наручники к полу цепочку. Сыщик слева распахнул боковую дверцу.
— На выход! — распорядился полицейский напротив.
Ох, как же вас много, ребята, на меня одного…
Но дальше стало только хуже. В просторном гараже меня дожидались вооруженные самозарядными карабинами и четырехствольными лупарами констебли. Лодыжки немедленно сковали ножными кандалами, и под бренчание стальных звеньев я засеменил по коридору, будто особо опасный рецидивист.
Здание полицейского управления, огромное и монументальное, занимало целый квартал да еще уходило на несколько этажей под землю. Случайный человек мог блуждать по его запутанным закоулкам в поисках нужной двери часами, и среди констеблей ходило немало страшных историй о сослуживцах, которые пропали без вести, просто свернув не в тот коридор.
Честно говоря, я всерьез опасался разделить их судьбу, но не прошло и пары минут, как меня завели в небольшое помещение без окон, залитое ослепительно-резким светом электрических ламп.
Обыск много времени не занял, если это вообще можно было назвать обыском. Пришлось попросту снять всю одежду, а взамен натянуть полосатую робу арестанта. Личные вещи без досмотра убрали в холщовый мешок и запечатали сургучной печатью.
Следующая остановка случилась в фотомастерской. Там меня усадили на деревянный стул — своими многочисленными зажимами и крепежами он определенно напоминал стул электрический, — и флегматичный мастер закрепил голову в тисках, дабы сделать снимок анфас, а затем последовал снимок в профиль. После этого фотограф запечатлел все мои татуировки, а полицейский клерк снял отпечатки пальцев, вымарав кожу черной тушью и заставив приложить ладони к листу плотной желтоватой бумаги.
Последующая тягомотина с измерением роста и составлением списка особых примет заняла никак не менее часа, и стало ясно, что в отличие от прошлых задержаний сейчас все серьезно и оформление идет в полном соответствии с протоколом.
Какого дьявола?!
Но хоть меня так и потряхивало от нервного перенапряжения, приставать с расспросами к бывшим коллегам я повременил. Скоро. Скоро все прояснится само собой. И, возможно, я еще пожалею, что не остался в блаженном неведении.
Но одно было ясно уже сейчас: задержание не имело никакого отношения к моим летним неприятностям в Монтекалиде, поскольку Томас Смит добился снятия всех обвинений в причастности к убийству бармена-индуса, а гибель супругов Тачини объявили несчастным случаем еще на стадии предварительного следствия. В заключении коронера ничего не говорилось о самоубийстве и пулевых ранениях, упоминались лишь многочисленные повреждения, полученные ими в результате обрушения перекрытий ветхого здания.
Потрясение прошло, тяжким грузом навалились страхи. Сдерживать тремор удавалось со все большим трудом, но я упрямо стиснул зубы и стал дожидаться окончания формальных процедур. Одно было ясно совершенно точно: это официальное задержание, а вовсе не произвол людей из окружения ее величества.
До меня добралась вовсе не лейб-гвардия, и это оставляло неплохие шансы на благополучный исход дела. И не важно, насколько серьезное обвинение собираются предъявить, — к богатым особое отношение. Я больше не был безденежным голодранцем, я мог позволить себе нанять самых известных столичных адвокатов. В худшем случае процесс затянется на годы, в лучшем — меня отпустят на свободу уже этим вечером.
Очень хотелось в это верить…

После фотомастерской под размеренный стук подкованных ботинок конвоиры провели меня в комнату для допросов. Там ножные кандалы прицепили к вмурованному в стену кольцу, а наручники соединили стальной цепочкой с массивным столом, чьи ножки были привинчены к полу.
Лампы под потолком светили прямо в глаза, но смотреть здесь в любом случае было не на что. Глухие стены с отсыревшей и потрескавшейся штукатуркой, пыльный пол, обшарпанная мебель. Если не брать в расчет электрическое освещение, в подобных декорациях мог проходить допрос преступника и сто, и двести лет назад.
Из общего ряда выбивалась лишь махина фонографа в дальнем углу. В камере он казался совершенно неуместным.

Какое-то время я щурился, разглядывая звукозаписывающий аппарат, затем откинулся на неудобную и жесткую спинку стула и закрыл глаза. Не стал их открывать, даже когда под скрип ржавых петель распахнулась входная дверь.
В этом попросту не было никакой нужды. Я узнал вошедшего и со смеженными веками. Слишком уж характерным оказался враз перебивший затхлую сырость камеры аромат его одеколона и тонкий запах дорогих сигарет.
— Давно не виделись, инспектор! — усмехнулся я старому знакомому.
— Старший инспектор! — поправил меня Моран, кинув на край стола со своей стороны пухлую папку с документами. — Старший инспектор, господин Орсо. Старший. Вам ли не знать разницы?
С нашей последней встречи Бастиан Моран нисколько не изменился. Худое лицо по-прежнему отмечала аристократическая бледность, а напомаженные волосы, круто заломленные брови и тонкие губы придавали ему несвойственный полицейскому вид декадентствующего франта. Утонченному образу полностью соответствовали ухоженные руки, да и модный костюм и дорогая сорочка с алмазными запонками нисколько не подкачали, но все решительно портили холодные серые глаза матерого душегуба.
Легавый — он легавый и есть. Это не оскорбление, это как каторжанское клеймо. Работа накладывает свой отпечаток на всех нас.
— Все готово! — объявил ассистент, вставив в фонограф новый валик.
— Начинайте запись! — скомандовал Моран.
Полицейский клерк запустил аппарат, и под тихое басовитое гудение тот принялся мелко подрагивать и едва слышно скрипеть. Свет в камере несколько раз мигнул, но, к моему величайшему разочарованию, сеть выдержала возросшую нагрузку и замыкания не произошло.
Ассистент покинул камеру, и я, прекрасно осознавая, что в протокол попадет каждое сказанное мною слово, не удержался от шпильки:
— Не прекратите хватать на улицах добропорядочных подданных ее величества, так и до понижения недалеко… старший инспектор.
Бастиан Моран изогнул крутую бровь в немом изумлении.
— Добропорядочных? — произнес он с показным удивлением в голосе. — Добропорядочный подданный ее величества в этой комнате только один, и это не вы, Леопольд Орсо. Или же вас следует называть Львом Шатуновым?
Старший инспектор достал из папки мой новый паспорт и с презрительной ухмылкой кинул его на стол. Я в ответ лишь спокойно пожал плечами.
— Как вам будет угодно, так и называйте.
Но едва ли мое спокойствие произвело на Морана хоть какое-то впечатление. Он скривил в ехидной улыбке тонкие губы и заявил:
— Добропорядочному человеку нет нужды в поддельных документах.
— Так меня только из-за этого в кандалы заковали? — звякнул я стальной цепочкой наручников. — Напомнить номер имперского уложения о национальных паспортах? Не забывайте, старший инспектор, мой дед был русским. Фамилию Орсо он взял при пожаловании дворянства…
И сейчас я нисколько не блефовал. Документы на имя Льва Борисовича Шатунова проходили по всем реестрам изначально, и впоследствии моему поверенному не составило особого труда составить и задним числом приобщить к делу официальное прошение о выдаче нового паспорта.
Обошлось это в небольшое состояние, но оно того стоило.
Не сказать, что Бастиан Моран при этих словах переменился в лице, но вид он принял на редкость озадаченный.
— Леопольд, вы отдаете себе отчет, что это заявление чрезвычайно просто проверить? — спросил старший инспектор.
— Чем раньше направите телеграмму в Петроград, тем раньше получите ответ, — спокойно ответил я. — И тем меньшую сумму вчинит мой поверенный полицейскому управлению за незаконное задержание.
Моран поднялся из-за стола и покинул камеру, но очень скоро вернулся, вероятно поручив составить запрос в Петроград ассистенту. С ходу он возобновлять расспросы не стал, вместо этого достал из кармана пачку «Честерфилда», закурил и выдохнул к потолку струю пахучего дыма.
Я демонстративно поморщился.
Старший инспектор не обратил на мою гримасу никакого внимания, стряхнул пепел прямо на пол, вновь уселся за стол и принялся листать подшитые в папку документы, словно желая освежить в памяти материалы дела. Та легкость, с которой было опровергнуто первое обвинение, оказалась для него неприятным сюрпризом.
От табачного дыма у меня начало першить в горле, но, когда Бастиан Моран потушил сигарету, я нисколько этому не обрадовался. Очень уж резким и решительным движением вдавил он окурок в край столешницы, поверхность которой и без того пестрела многочисленными пятнами.
— Итак, приступим к делу! — объявил старший инспектор. — Готовы, Леопольд?
— Всегда, — улыбнулся я в ответ, но улыбнулся криво, маскируя за иронией пробежавшую по спине колючими мурашками нервозность.
— Где вы находились семнадцатого июня этого года? — спросил старший инспектор и даже подался вперед, словно пытаясь застигнуть меня неожиданным вопросом врасплох.
И застал. Фыркнул я в ответ совершенно искренне:
— Понятия не имею. А вы сами-то помните?
— Я помню, — подтвердил Моран. — Благодаря вам о том дне у меня остались не самые приятные воспоминания. А это, учитывая мой стаж, — событие нетривиальное.
— Вы что-то путаете. Мы с вами не встречались уже больше года.
— Где вы были семнадцатого июня? — повторил старший инспектор свой странный вопрос.
Я отвел взгляд и принялся разглядывать неровную и потрескавшуюся штукатурку стен, припоминая события ушедшего лета. Июнь? Где я был в июне, семнадцатого числа?
Удивительное дело, но стоило лишь подумать об этом, и события трехмесячной давности восстановились в памяти сами собой. Не так-то просто позабыть давление охватившей шею удавки и безостановочное падение в бездну забытья.
— Нет, не помню, — покачал я головой некоторое время спустя.
— Но вы были в Новом Вавилоне в тот день?
— Вполне может статься, что и был.
— Были, — уверенно заявил Бастиан Моран и достал из папки выписку из журнала регистрации постояльцев «Бенджамина Франклина», заверенную управляющим отеля. — Вот бесспорные доказательства этого факта.
— Позвольте…
— Пожалуйста, — передвинул старший инспектор мне бумажный лист.
Рядом с подписью управляющего было проставлено сегодняшнее число, и это обстоятельство заставило надолго задуматься. Задержание враз перестало казаться апофеозом длительных розыскных мероприятий; скорее всего, все же угораздило попасться на глаза кому-то из старых знакомых.
— Надеюсь, вы не станете утверждать, будто тогда еще не были Львом Шатуновым? — усмехнулся Моран, доставая из пачки новую сигарету.
— Вы слишком много курите, — предупредил я. — Это плохо для легких.
— Отвечайте на вопрос!
— В середине июня я действительно провел несколько дней в столице и действительно останавливался в «Бенджамине Франклине». Было ли это именно семнадцатого числа? Не помню, но оснований не верить выписке у меня нет. Предположим, в этот день я был в Новом Вавилоне. Что дальше?
Никак не выказывая своего удовлетворения моим ответом, старший инспектор глубоко затянулся, затем снова вдавил сигарету в столешницу и спокойно произнес:
— Отпечатки ваших пальцев были обнаружены на месте преступления.
— Да будет вам! — рассмеялся я. — Вы меня разыгрываете!
— Ничуть.
— Не понимаю, о чем вы говорите. Это какое-то недоразумение.
Бастиан Моран без всякого сомнения раскусил мою игру, но, поскольку я не запирался и не отрицал своего присутствия в Новом Вавилоне, ему волей-неволей пришлось выложить на стол свой следующий козырь. Точнее, колоду козырей в виде многочисленных снимков стреляных пистолетных гильз, фотокопии карточки с отпечатками пальцев из моего досье и заключения экспертов, заверенного сразу несколькими синими печатями.
— Эти гильзы были обнаружены на месте преступления, — начал излагать свою версию старший инспектор, — и снятые с них отпечатки пальцев совпали с вашими отпечатками, хранившимися в полицейской картотеке. Заключение криминалистической экспертизы, как и сегодняшнее повторное исследование, это полностью подтверждает. И что, Леопольд, вы скажете на это?
Меня пробил пот, и сохранить невозмутимое выражение лица получилось с превеликим трудом. Да и получилось ли? Уверен, собеседник видел меня насквозь.
Желая выгадать время, я протянул руку за фотографиями, но слишком короткая цепь не позволила достать до них.
— Разрешите? — попросил я тогда старшего инспектора.
Бастиан Моран спокойно пододвинул ко мне стопку снимков и расслабленно улыбнулся.
— Никакого подвоха, Леопольд! И уверен, вы и без моих напоминаний знаете, что чистосердечное признание смягчает ответственность. Подумайте об этом. Хорошенько подумайте!
Я ничего не ответил, быстро просмотрел фотоснимки и перевел взгляд на старшего инспектора, но тот уже вернул заключения криминалистов обратно в папку, не дав возможности ознакомиться и с ними. И это было воистину странно: без экспертных заключений все эти фотографии — простой набор невнятных картинок, так почему же Моран не захотел вбить последний гвоздь в крышку моего гроба?
Я был почти уверен, что знаю ответ, и все же горло пересохло, а душу уколол острый приступ страха, зазвенело в ушах. Да, я испугался. А кто бы на моем месте сумел сохранить присутствие духа? Жизнь на каторге не сахар, и невелика разница, отправят меня заниматься заготовкой леса в заснеженной Сибири или сгноят адским трудом в не столь отдаленных каменоломнях. В любом случае едва ли получится дожить до конца срока, который назначит судья за убийство шести человек, пусть даже индусов. Будет совсем непросто доказать, что они были душителями Кали и напали на меня первыми…
Дьявол!
Дьявол! Дьявол! Дьявол!
Усилием воли я подавил панику, отвел взгляд от довольной физиономии Бастиана Морана и уставился на пятно обвалившейся штукатурки. Фонограф в углу по-прежнему размеренно гудел, поэтому я не спешил с объяснениями, тщательно подбирая правильные слова.
— Леопольд, — вздохнул Бастиан Моран, уловив охватившие меня сомнения, — буду предельно откровенен: я не до конца понимаю, что именно тогда с вами произошло. Подозреваю, это могла быть самооборона. И если вы расскажете, как все случилось, дело едва ли дойдет даже до предъявления обвинения. Возможно, вас смутили обстоятельства задержания, но мы действовали строго по протоколу. Ничего личного, вы ведь уже попадали в подобные ситуации, не так ли? — напомнил старший инспектор с примирительной улыбкой. — Посудите сами: убитые находились под подозрением в причастности к запрещенной секте тугов, а обнаруженные на месте преступления улики не оставляют в этом ни малейших сомнений. Ни один судья не вынесет в подобных обстоятельствах обвинительный приговор…
В словах собеседника имелся определенный резон, но я слишком хорошо знал внутреннюю кухню Ньютон-Маркта, чтобы принять увещевания старшего инспектора о выгодах сотрудничества со следствием за чистую монету. Когда вас сначала старательно загоняют в угол, а потом вдруг открывают путь к спасению, каждая услужливо распахнутая следователем дверь приведет лишь в еще более тесную камеру.
И потому я предпочел не откровенничать, а состроить удивленный вид.
— Туги? О чем вы говорите? Я не имею никакого отношения к душителям Кали!
— Леопольд! — досадливо поморщился Бастиан Моран. — Давай не будем играть в эти игры! Дело висит на мне как камень на шее. — Старший инспектор даже приложил к воротнику сорочки холеную ладонь. — И мне надо закрыть его во что бы то ни стало. Главный инспектор рвет и мечет! Помоги мне, и обещаю — уголовного преследования не будет.
— Я всегда рад оказать помощь следствию, — по-прежнему глядя мимо собеседника на пятно обвалившейся штукатурки, произнес я, тщательно подбирая слова. — Но было бы неправильно брать на себя вину за преступление, которого не совершал. Нет, я мог бы оказать вам подобную услугу, но в этом случае истинный убийца избежит наказания, а это противоречит моим принципам. Поймите это правильно, старший инспектор.
— Отпечатки пальцев! — напомнил Моран.
— А что с отпечатками пальцев?
— На гильзах с места преступления обнаружены ваши отпечатки, Леопольд. Глупо и бессмысленно отрицать это. В случае вашего отказа сотрудничать со следствием расследование затянется на долгие месяцы, и все это время вам придется пробыть под стражей. Действительно этого хотите? Лично я не горю желанием созерцать вашу кислую физиономию каждый рабочий день на протяжении года, а то и двух. Уверен, вам общение со мной тоже не доставляет особого удовольствия. Так давайте поможем друг другу. Я не требую ничего сверхъестественного. Просто расскажите, что именно тогда произошло!
Предложение старшего инспектора выбрать меньшее из двух зол совершенно точно не являлось экспромтом; именно на такое развитие событий он уповал, приказывая задержать меня и доставить в Ньютон-Маркт с соблюдением всех предписанных протоколом формальностей. Кандалы и тюремная роба должны были ясно показать, чем обернется отказ сотрудничать со следствием. Вот только излишняя откровенность еще никого до добра не доводила.
Я знал это наверняка и потому предложил:
— Давайте вернемся к отпечаткам пальцев. Насколько точны результаты экспертизы?
— Ошибка исключена!
— Ну конечно! — не удержался я от откровенной усмешки. — Это ведь обычное дело — найти на стреляной гильзе четкий след пальца! И я сейчас не говорю о воздействии пороховых газов и высокой температуры, просто гильза сама по себе… невелика, а площадь ее соприкосновения с подушечкой пальца — еще меньше. Ошибка исключена? Да бросьте!
— И тем не менее это так, — спокойно заявил в ответ Бастиан Моран. — Обнаруженные узоры папиллярных линий полностью соответствуют вашим.
— Те узоры, которые вам удалось обнаружить, старший инспектор. Насколько помню, частичные отметины криминалисты вообще отказываются принимать к рассмотрению, разве нет?
— Я настоял на дактилоскопической экспертизе, и она была проведена с соблюдением всех требований.
Я покривился.
— Не уверен, что суд примет ее результаты в расчет.
— Нет никакой необходимости доводить дело до суда.
— Хорошо! — сдался я. — Вполне допускаю, что это действительно мои отпечатки пальцев. В те дни я выбирал пистолет и обошел несколько оружейных магазинов. Пересмотрел множество моделей и, разумеется, их заряжал и разряжал. Вероятно, это и объясняет совпадение… — нет! — сходство обнаруженных отпечатков.
Высказав свою версию, я отвел взгляд от пятна обвалившейся штукатурки и посмотрел на Морана. Вид у того был как у гурмана, хлебнувшего вместо изысканного марочного вина кислый яблочный уксус.
— Хорошая попытка, — скептически улыбнулся старший инспектор. — Но позволю себе усомниться в ваших словах.
— Сомневайтесь сколько вам угодно. Вопрос в том, усомнятся ли в них присяжные. При задержании у меня изъяли «Цербер». Проверьте по журналу продаж магазина «Золотая пуля». Я купил его как раз в те дни.
— Леопольд! — хлопнул ладонью Бастиан Моран. — Достаточно лжи! Модель пистолета, из которого были произведены выстрелы, не поступала в открытую продажу! Вся партия была направлена прямиком в Новый Свет! В магазине вам дать подобный пистолет в руки попросту не могли!
— А что скажете об оружейном рынке на пьяцца Архимеда? — прищурился я. — Помню, однажды во время облавы мы изъяли там крупнокалиберный «гатлинг», украденный во время ремонта с армейского дирижабля!
Старший инспектор шумно вздохнул и забарабанил пальцами по столу. Теперь в его взгляде читалась откровенная ненависть. Оно и немудрено — названная мной оружейная барахолка была давнишней головной болью полиции метрополии, и если пропавшие по дороге в Новый Свет пистолеты где-то и могли всплыть, так это там.
— Значит, на рынке… — протянул Бастиан Моран некоторое время спустя. — Но лавку, где смотрели пистолет, разумеется, не помните?
— Я даже не знаю, какой именно из пистолетов вас интересует. Бродил там несколько часов.
Моран вдруг резко подался ко мне и произнес:
— Я знаю, Леопольд, что это были вы!
— Присяжные обычно с недоверием относятся к интуиции полицейских, — спокойно ответил я, хоть сердце так и дрогнуло, а на спине выступила испарина. — А вот в предубежденность полицейских к задержанным они, напротив, верят чрезвычайно легко. Вы предубежденно относитесь ко мне, старший инспектор. И теперь это зафиксировано в вашей записи.
— Вздор! — коротко выдал Бастиан Моран и в очередной раз хлопнул ладонью по столу. — Вы убили индусов. Я знаю это наверняка. И у меня достаточно улик, чтобы доказать это!
Я откинулся на спинку стула и попытался скрестить на груди руки, но этому помешала натянувшаяся до предела цепь, которой были прикованы к столу наручники.
— Позвольте усомниться в ваших словах. Вы не впервые выдвигаете против меня ничем не обоснованные обвинения, старший инспектор. Ведь так?
Мои слова угодили точно в цель. Бастиан Моран покраснел от бешенства, но все же сдержался и не отвесил затрещину, что непременно проделал бы в подобном случае с обычным арестантом.
— Мои обвинения, Леопольд Орсо, — официальным тоном произнес он, — были обоснованны и тогда, и сейчас!
— Вы это серьезно? — опешил я. — До сих пор подозреваете меня в убийстве Левинсона?
Управляющий столичного отделения Банкирского дома Витштейна был растерзан оборотнем, и Бастиан Моран поначалу заподозрил, будто это моих рук дело. Даже железное алиби не разубедило старшего инспектора, лишь проведенный полицейским медиком анализ крови вынудил его отказаться от предъявления официального обвинения.
Да — тогда я еще не являлся полноценным оборотнем, как не был им и сейчас. И никакой анализ не сможет показать обратное. Пусть часть способностей, вроде инстинктивного уклонения от серебра, и сохранилась, но этот благородный металл больше не был способен отравить мой организм. Кровь не вступит с ним в реакцию ни при каких обстоятельствах.
Бастиан Моран поджал губы, но от прямого ответа на вопрос уходить не стал.
— Да, виконт. Я до сих пор подозреваю вас в причастности к смерти Левинсона! — заявил он после недолгого молчания.
— Но ведь именно я застрелил его убийцу! Я лично сделал это!
— На допросе оборотень мог рассказать об истинных мотивах своего преступления, а вы убили его. Очень удобно, не находите?
— Об истинных мотивах? Разве Прокруст когда-либо нуждался в мотивах?
— Бросьте, Леопольд! — отмахнулся Бастиан Моран. — Мы установили личность застреленного вами оборотня, во время нескольких преступлений Прокруста он дожидался смертной казни в Килмэнхеме! Сбежать ему удалось уже позже!
— Чего вы хотите от меня, старший инспектор? — прямо спросил я.
— Правды!
— Вы ее услышали.
Моран раскрыл папку и небрежно перекинул мне одну из лежавших там фотографий. Я взглянул на снимок и невольно вздрогнул. С листа на меня смотрели мертвые черные глаза индуса. Но напугало вовсе не это, не по себе стало из-за раздавленной гортани покойника. Раздавленной моей собственной рукой.
— И что это за несчастный? — спросил я, подавив нервную дрожь.
— Это одно из тел, рядом с которыми была обнаружена гильза с вашим отпечатком, — пояснил Бастиан Моран.
— С фрагментом отпечатка, — машинально вставил я, но старший инспектор пропустил мою ремарку мимо ушей.
— А вот этот снимок, — выложил Моран следующую фотографию, — был сделан в доме Левинсона. Как видите, характер ранений погибшего в июне индуса и охранника банкира полностью совпадают. Более того, я поднял из архива снимки жертв Прокруста…
— Довольно! — не выдержал я. — Чего вы от меня хотите? Говорите прямо!
— Правды!
— Я все сказал.
— Я знаю, что это вы, — прямо заявил Моран. — Это вы, Леопольд Орсо, убили индусов и вы, без всякого сомнения, причастны к убийству Левинсона. Не знаю, зачем и как, но будьте уверены — это лишь вопрос времени. Я остановлю вас, чего бы мне это ни стоило!
— Мне нужен адвокат.
— Адвокат не поможет! — отмахнулся старший инспектор. — Вы никогда больше не выйдете на свободу, уж поверьте — я об этом позабочусь!
Во рту появилась противная кислинка, но я пересилил себя и усилием воли прогнал подступившую панику.
— У вас нет улик, а сравнение отпечатков было проведено не по правилам. Ни один суд не примет это в расчет. Отпечаток зубов убитого мною оборотня совпал с одной из посмертных ран служанки Левинсона. И к тому же, если я оборотень, давайте пойдем самым простым путем и сделаем анализ крови. В прошлый раз он ничего не показал!
— Всему свое время, — нахмурился Бастиан Моран. — Проведем и анализы. Я лично разрежу вас на мелкие кусочки, но добьюсь правды.
— Звучит как угроза.
Старший инспектор поднялся из-за стола, выключил фонограф и вынул из него валик.
— Да неужели? — обернулся он ко мне с недоброй ухмылкой. — Что навело вас на эту мысль?
Ответить я не успел. Резким толчком распахнулась дверь, и в камере в один миг стало тесно и невыносимо душно, хоть к нам и присоединился один-единственный человек.
Главный инспектор полиции метрополии Фридрих фон Нальц был стар и лицом походил на туземного идола, вырезанного из древнего соснового корневища. Отблеск бесцветных глаз был явственно различим даже в ярком свете электрических ламп, а исходящий от старика призрачный жар заставлял воздух колебаться вокруг него раскаленным маревом.
Впрочем, мне это только показалось. У страха глаза велики, а я боялся главного инспектора куда больше всех угроз Морана вместе взятых. Если фон Нальц решит выбить из меня правду, помехой ему не станут ни адвокаты, ни Высокий императорский суд.
Талант главного инспектора мог прожарить человека за пару секунд, но, к счастью, обратил свое внимание старик вовсе не на меня.
— Бастиан! — обратился фон Нальц к старшему инспектору. — Что здесь происходит?!
— Проводятся следственные мероприятия, — ответил тот с невозмутимым видом и выгнул бровь. — А что?
— Прошу извинить нас, Леопольд, — вздохнул Фридрих фон Нальц и позвал Морана в коридор. — На минуту, Бастиан…
Мне окончательно сделалось не по себе, ведь главный инспектор прекрасно знал о моем родстве с императорской фамилией. Пусть мама и была незаконнорожденной дочерью великого герцога Аравийского, брата императора Климента, но кровь не вода. Фон Нальц полагал подобный статус вполне достаточным для вмешательства в мою судьбу, и в прошлый раз это вмешательство обернулось вырезанным сердцем.
Чем оно обернется сейчас, было даже страшно представить.

3

Разговор в коридоре продолжался никак не менее четверти часа, и это было удивительно по той простой причине, что едва ли кто-то в полиции метрополии мог противостоять натиску главного инспектора столь долго.
Я уж было подумал, что полицейское руководство решило продолжить разговор в кабинете фон Нальца, но тут вновь распахнулась дверь, и в камеру шагнул Бастиан Моран с побледневшим и закаменевшим от бешенства лицом.
Будь старший инспектор сиятельным и обладай его взгляд способностью убивать, мое сердце остановилось бы в тот же самый миг, да и так по спине побежали мурашки.
Но обошлось.
— Леопольд Орсо, вы свободны! — звенящим от напряжения голосом объявил Бастиан Моран, развернулся и покинул камеру, неестественно четко впечатывая подошвы туфель в каменный пол подвала.
Явившийся ему на смену констебль отпер мои наручники и снял кандалы, а затем незнакомый детектив-сержант выложил на стол целую кипу документов, на каждом из которых требовалось проставить подпись об ознакомлении.
Впрочем, подписка о невыезде вкупе с обязательствами сообщать о смене места жительства и по первому требованию являться в Ньютон-Маркт была в этой ситуации меньшим, что только могли на меня навесить. Я не расстроился.
Черт! Да я был практически на седьмом небе от счастья!

Из помещения для допросов меня препроводили в служебную раздевалку с обшарпанными шкафчиками, затхлым влажным воздухом и кранами, из которых текла ржавая вода. Я попытался отмыть с рук тушь для снятия отпечатков, но лишь впустую перевел обмылок да испортил носовой платок. Кожа на ладонях осталась синевато-серой.
Впрочем, ерунда. Я переоделся в возвращенную одежду и, бросив на скамье полосатую тюремную робу, вышел в коридор, уже ощущая себя свободным человеком, но вместо выхода усатый сержант повел меня куда-то вглубь Ньютон-Маркта.
— Простите, любезный… — насторожился я. — Выход в другой стороне!
— Вас желает видеть главный инспектор, — сообщил полицейский и распахнул дверь на лестницу. — Следуйте за мной.
Оспаривать приказ не имело ни малейшего смысла, и с обреченным вздохом я принялся подниматься из подвала. Сержант шагал впереди, сзади шумно сопели два крепких констебля.
Обложили…

В приемной главного инспектора изрядно заинтригованный происходящим адъютант под роспись вернул изъятые при задержании вещи, дал время рассовать их по карманам и лишь после этого уведомил фон Нальца о моем появлении.
— Проходите, главный инспектор готов вас принять, — объявил он, опуская трубку телефонного аппарата на рычажки.
В некоторых ситуациях «готов вас принять» ничем не отличается от «желает вас видеть незамедлительно», поэтому я подавил обреченный вздох и решительно распахнул тяжелую дубовую дверь.
«Цербер» в кармане пиджака придал мне определенную уверенность, но значение имел больше сам факт наличия оружия, а вовсе не возможность пустить его в ход.
В кабинете главы полиции метрополии царил полумрак. Окна закрывал плотный тюль, он скрадывал проникавший с улицы свет и без того пасмурного сентябрьского дня. В камине плясало на дровах тусклое пламя, на стенах приглушенным светом горели газовые рожки. Лампу на заваленном газетами и корреспонденцией столе не включили, и на фоне всеобщей серости помещения ярким светом сияли одни только глаза главного инспектора.
— Вы меня удивляете, Леопольд, — брюзгливо произнес фон Нальц, даже не предложив присесть. — Вы хоть понимаете, что своим поведением дискредитируете память своего великого предка?
— Я не совершил ничего предосудительного, главный инспектор.
Фридрих фон Нальц поморщился и спросил:
— Зачем вам понадобился второй паспорт?
— Хотел начать новую жизнь, — ответил я в общем-то чистую правду. — Разве это запрещено? Паспорт настоящий.
— Окажись он фальшивкой, я не стал бы вмешиваться, — прямо заявил старик. — Но выдвинутое в отношении вас обвинение донельзя…
— Надуманное, — подсказал я.
— Сомнительное, — высказал главный инспектор собственную трактовку. — И поскольку собранные улики являются исключительно косвенными, не вижу оснований удерживать вас на время расследования под арестом. Надеюсь, вы не заставите меня об этом решении пожалеть.
Жгучий взгляд бесцветных глаз ожег недобрым огнем, но тут, к счастью, главный инспектор отвлекся на затрезвонивший телефонный аппарат, и я с облегчением перевел дух.
— Пусть ждут, сейчас спущусь, — выслушав сообщение, ответил Фридрих фон Нальц и раздраженно бросил трубку на рычажки. Несколько секунд он сидел, напряженно глядя перед собой, затем решительно поднялся из-за стола, приблизился и похлопал меня по плечу ладонью, худой и твердой будто доска.
— Леопольд! Мой вам совет: держитесь подальше от неприятностей. Вы ведь не простой обыватель. Ваша репутация должна оставаться безупречной ради памяти деда, который был важнейшим политическим деятелем эпохи становления империи!
Я судорожно сглотнул и сумел выдавить из себя лишь нечто маловразумительное:
— Все это какое-то недоразумение…
— Хочется на это надеяться.
Холодный тон фон Нальца напугал до икоты, и все же я переборол нерешительность и попросил об одолжении:
— Главный инспектор! Не сообщайте ничего моим… родственникам. Я хочу сам решить свои проблемы. Сам, понимаете?
— Это достойно уважения, — кивнул Фридрих фон Нальц. — Думаю, никакой нужды в этом нет. Здоровье ее величества оставляет желать лучшего, ей точно ни к чему лишние волнения.
— Благодарю, — перевел я дух с несказанным облегчением.
Главный инспектор улыбнулся.
— Надеюсь, Леопольд, наша следующая встреча случится при куда менее двусмысленных обстоятельствах.
Я часто закивал — сейчас я был готов соглашаться с главным инспектором решительно во всем, — и поспешил выскользнуть в приемную. Адъютант при моем появлении оторвался от печатной машинки и спросил:
— Вызвать дежурного констебля?
— Нет, выход найду, — отказался я. — Мне понадобится какой-нибудь пропуск?
— Идите, я позвоню на проходную.
— Благодарю!
С чувством невероятного облегчения я покинул приемную и первым делом вытянул из кармана пиджака носовой платок, но тот оказался весь в черно-синих разводах туши, вытереть с лица пот не получилось. Сердце постукивало как-то слишком уж неровно, поэтому на втором этаже я по старой памяти заглянул в мужскую уборную, умылся и уставился на отражение в мутном и потрескавшемся зеркале над раковиной.
Отражение выглядело осунувшимся и напуганным.
Проклятье! Да таким я и был: выжатым, словно лимон, и напуганным, как маленький пастушок, вокруг гаснущего костерка которого кружат голодные волки.
Бастиан Моран не отступится. Дьявол! Он точно доведет расследование до конца, раскопает всю подноготную. И дело не в личной неприязни или желании восстановить правосудие — черт, да я же тугов убил! — у старшего инспектора имелся в этом деле какой-то собственный интерес.
Карьерный рост? Фридрих фон Нальц стар, ему недолго занимать пост главного инспектора, но как мое дело поможет продвижению Морана? Да и к чему стремиться раскрыть преступление, если общественность уверена, будто тугов застрелили сами полицейские?
Не понимаю…

На проходной на меня никто даже не взглянул. Начиналась пересменка: одни констебли спешили на службу, другие направлялись на выход после службы. Все они были в штатском, и в общей сутолоке я спокойно покинул Ньютон-Маркт.
А когда вышел в ограниченный колоннадой портика внутренний двор полицейского управления, то с удивлением обнаружил, что на ступенях там собралась немалых размеров толпа. На демонстрацию столпотворение нисколько не походило — жидкая цепочка полицейских легко сдерживала прилично одетых господ, вооруженных не плакатами и палками, а блокнотами, карандашами и фотокамерами.
«Газетчики!» — сообразил я, надел котелок и уже двинулся к боковой арке, когда за спиной вдруг прозвучало:
— Лев! Лев, постойте!
Меня чуть удар не хватил! Машинально и совершено не задумываясь над собственными действиями, я сунул руку в карман пиджака, но в последний момент опомнился и просто обернулся. Вдогонку за мной спешил черноволосый худощавый молодой человек в неброском костюме и мятой серой кепке.
— Лев, вот уж не ожидал тебя здесь встретить! — рассмеялся Томас Элиот Смит, сыщик Детективного агентства Пинкертона.
Я с облегчением разжал обхватившие рукоять «Цербера» пальцы и, вынув руку из кармана, протянул ее Смиту.
— А уж как я не ожидал встретить тебя, Томас! — улыбнулся я после обмена рукопожатиями и спросил, нацепив на нос темные очки: — Ты ведь собирался возвращаться в Новый Свет? Каким ветром тебя занесло в столицу?
— Это все работа, будь она неладна! — с наигранным сожалением сообщил сыщик, привычным движением разгладил черные усики и поинтересовался: — А что привело тебя в этот оплот правопорядка? Неужели опять проблемы с законом?
— Небольшое недоразумение, — поморщился я. — Ничего серьезного.
— Могу чем-то помочь?
— Нет, все уже разрешилось самым лучшим образом.
В темных глазах сыщика промелькнуло профессиональное недоверие. Впрочем, темными они казались лишь из-за цветных стеклянных линз. Томас Смит был сиятельным, но весьма искусно это скрывал.
Желая отвлечь сыщика от причины своего визита в Ньютон-Маркт, я поспешил спросить:
— Полагаю, стряслось нечто чрезвычайное, раз тебя вновь отправили через Атлантику?
— Лев, я так хорошо зарекомендовал себя этим летом, что меня решили оставить в Старом Свете! — рассмеялся сыщик. — Теперь я разъездной агент-консультант с зоной ответственности в половину Европы! Париж, Лондон, Лиссабон и Мадрид — где я только не побывал за это лето! Теперь намечается работа в Новом Вавилоне…
У меня на языке так и вертелось обидное словечко «коммивояжер», но смеяться над собеседником я и не подумал. Выпытывать подробности его нового задания тоже не стал, вместо этого указал на толпу.
— Полагаю, ты в курсе причины всеобщего ажиотажа? Что стряслось? Очередная диверсия на оружейной фабрике или громкая выходка анархистов?
По лицу Смита скользнула едва заметная гримаса, словно тема была ему неприятна, и вместо ответа он сунул мне утренний выпуск «Столичных известий», аршинный заголовок которых гласил «Кровавый ритуал на бульваре Фарадея!».
— Очередная утка? — уточнил я, пробежав глазами по статье.
— Нет, — качнул головой сыщик. — Все так и было.
— В самом деле? — удивился я, поскольку в передовице говорилось о преступлении, неординарном даже по меркам всякое повидавшего Нового Вавилона. Убийства в доходных домах редкостью не являлись, но на этот раз своей жертве — молодой незамужней женщине легкого поведения — убийцы выкололи глаза и вырезали сердце. Полицию вызвал квартиросъемщик этажом ниже, с потолка которого начала капать кровь. Выдвигалась версия, что в деле замешаны малефики, но никаких доказательств этого не приводилось. Полиция объявила в розыск сутенера погибшей.
В этот момент два констебля с красными повязками дежурных по управлению на рукавах распахнули входные двери и для надежности заблокировали их железными стопорами. Газетчики подались вперед, и полицейским из оцепления пришлось приложить немало усилий, дабы выдавить их обратно за колонны портика.
— Главный инспектор собирается сделать заявление? — догадался я.
— Именно, — подтвердил это предположение Томас Смит. — Да вот и он сам…
Фридрих фон Нальц вышел на пресс-конференцию в парадном мундире; адъютант с папкой в руках следовал за главой полиции в некотором удалении. Констебли напряглись и еще более потеснили примолкших газетчиков, но на ступенях те уперлись намертво, отвоевать удалось лишь два или три верхних ряда.
— Пожалуй, пойду, — решил я. — Рад был увидеться…
Томас Смит потянул руку на прощанье, и в этот миг через оцепление проскочил растрепанный молодой человек.
— Умри, кровавый сатрап! — крикнул он и, прежде чем успел сорваться с места хоть кто-то из застигнутых врасплох неожиданным нападением полицейских, вскинул пистолет. — Свободу узникам совести!
Стоило бы стрелять молча, но политические лозунги для подобной публики всегда стояли на первом месте, и потому анархист сначала крикнул и лишь затем открыл стрельбу. Точнее, открыть стрельбу попытался, нисколько в этом не преуспев: его пистолет просто взорвался!
Обломки оружия разлетелись по сторонам раскаленной шрапнелью, никого при этом, к счастью, серьезно не зацепив, а несостоявшегося убийцу немедленно повалили на пол подоспевшие констебли. Впрочем, угрозы никому он теперь не представлял, более того — нуждался в неотложной помощи сам: из культи его изуродованной руки безостановочно хлестала кровь.
— Врача! — заголосил кто-то из газетчиков, но помог анархисту вовсе не полицейский медик.
Фон Нальц решительно растолкал окруживших его констеблей и приблизился к раненому. До меня донесся жгучий отголосок таланта сиятельного, а потом страшная рана зашипела и в один миг перестала кровоточить. Раненый парень тотчас перестал биться и обмяк на руках констеблей. Так, в бесчувственном состоянии, его и занесли в Ньютон-Маркт.
— Пресс-конференция переносится на более позднее время! — выкрикнул белый как мел адъютант главного инспектора.
Томас Смит сразу сообразил, чем будет чревата для нас любая заминка, и потянул меня к боковому выходу.
— Идем! Иначе застрянем здесь до вечера!
Каким-то чудом нам удалось покинуть двор Ньютон-Маркта, прежде чем арку перекрыли подоспевшие констебли, а на улице Томас Смит сразу свернул в один из боковых проездов, где перед бакалейной лавкой его дожидалась самоходная коляска — тот самый «Форд-Т».
— Что это было, черт возьми?! — обратился ко мне сыщик, раскочегаривая паровой котел. — Лев, ты что-нибудь понимаешь?
— А что тут понимать? — хмыкнул я. — Это либо анархист, либо боевик очередной подпольной ячейки социалистов. Возможно, что и христианин, но это вряд ли. Лозунги у них совсем другие.
— Не это! — резко обернулся Смит. — Почему взорвался пистолет?!
— Главный инспектор — сиятельный. У него крайне… зажигательный талант.
— Ах вот оно что! — протянул сыщик, натянул шоферские краги и спросил: — Тебя подвезти?
Я на миг задумался, потом уточнил:
— Подкинешь на проспект Менделеева?
— Это где?
— Здесь недалеко. Я покажу.
— Покажешь? Тогда поехали!
Я уселся рядом с Томасом, и самоходная коляска тронулась с места и задергалась на неровной брусчатке переулка, чтобы уже через пару минут выехать к служебным воротам ближайшей станции подземки.
— Здесь направо, — подсказал я сыщику на перекрестке, и тот резко вывернул руль, едва не сбив при этом стоявшую на тротуаре старушку.
Вдогонку нам понеслись проклятия, но Смит и ухом не повел. Он прибавил скорость, обогнал телегу, проскочил перед самым носом полицейского броневика и вырулил на проспект Менделеева с такой уверенностью, словно всю жизнь колесил на самоходной коляске по запутанным улочкам Нового Вавилона.
Впрочем, вскоре удача оставила его. Не рискуя на полном ходу проскакивать через рельсы, Томас сбросил скорость до минимума, а потом «Форд-Т» вклинился в плотный транспортный поток, и дальше пришлось плестись с черепашьей скоростью.
Ветра не было, улицы заполонял смог, из-за неприятного запаха запершило в горле. Темные очки худо-бедно защищали глаза от пыли, и все же я откровенно завидовал сыщику, который нацепил плотно прилегающие к лицу гогглы.
— Я в столице первый день, — сообщил Томас Смит. — Не знаешь какой-нибудь тихий спокойный отель в районе Центрального вокзала? Только чтобы без штанов не остаться.
— Ничего не подскажу.
— Мне рекомендовали «Генрих Герц».
— Извини, никогда о таком не слышал.
На одном из перекрестков у груженной пустыми бочками телеги отвалилось колесо, и она перегородила половину дороги. Возница и несколько добровольных помощников пытались то ли устранить неполадку, то ли освободить проезжую часть, но у них ничего толком не получалось. К остававшемуся свободным зазору выстроилась длиннющая вереница карет, повозок и самоходных колясок, и, как это обычно водится, извозчики и шоферы свистели, ругались и обещали оторвать друг другу голову, если им немедля не дадут проехать. Двое констеблей с философским спокойствием наблюдали за столпотворением с тротуара и ничего предпринимать не спешили.
Томас Смит тратить нервы на пустую ругань не стал, вытащил из планшета карту Нового Вавилона, развернул ее и попросил указать наше местоположение.
— Ага, — обрадовался сыщик, стоило мне выполнить его просьбу. — Лев, если я высажу тебя у моста Броуна, будет нормально? Думаю уехать по нему на другой берег Ярдена.
Я мельком взглянул на карту и согласился.
— Нормально.
И тут мое внимание привлекла карандашная пометка на самой границе Старого города. Просто жирная точка в одном из жилых кварталов, но хватило и этого.
— Был на бульваре Фарадея? — догадался я.
Томас Смит зашуршал бумагой, сворачивая карту.
— С чего ты взял? — искоса глянул он на меня.
— Простое предположение. Агентство расследует это дело?
В этот момент телегу наконец откатили с проезжей части, и движение возобновилось. Я решил, что ответа на вопрос уже не дождусь, но сыщик все же решил удовлетворить мое любопытство.
— Да, ты прав. Мне поручили это расследование, — со вздохом сообщил он после театральной паузы. — Но не стоит распространяться об этом, хорошо? Агентство не терпит трепачей, у меня могут быть неприятности.
— Ты же знаешь, я не из болтливых, — ответил я без ложной скромности.
— Очень на это рассчитываю, — вздохнул сыщик и вывернул к тротуару в надежде обогнать повозку, что на редкость медленно тащилась впереди, но ничего этим маневром не выгадал, поскольку в крайнем ряду неспешно катил тихоходный паровой грузовик.
Такими темпами до моста Броуна нам оставалось ехать никак не меньше десяти минут, и я решил продолжить расспросы.
— Так понимаю, это не простое убийство, раз тебя привлекли к нему. Либо замешан известный агентству Пинкертона малефик, либо…
— Либо, — перебил меня сыщик. — Ты все понял правильно.
Я присвистнул. Милой привычкой вырезать сердца жертвам отличались жрецы ацтеков, а заставить этих дикарей забраться столь далеко от родины могли только воистину чрезвычайные обстоятельства.
— Намечается что-то серьезное? — спросил я.
— Не знаю, — ответил Смит. — Никто не знает.
— Но ты здесь. И прибыл в столицу заранее.
— Ты же знаешь, как это обычно бывает, — хмыкнул Томас. — Кто-то что-то кому-то сболтнул, но концов уже не найти, и меня присылают во всем разобраться. Обычное дело, только на этот раз слухи подтвердились. Ацтеки действительно в городе.
Я кивнул, вполне допуская, что сейчас сыщик со мной вполне откровенен. Любому полицейскому прекрасно известно, сколь непросто бывает иной раз отследить человека, который первым распустил ту или иную сплетню.
В этот момент впереди наконец показался мост Броуна; Томас Смит повернул на него и остановил самоходную коляску, позволяя мне сойти на тротуар.
— Благодарю! — отсалютовал я сыщику.
Тот вскинул в прощальном жесте руку над головой, и «Форд-Т» покатил прочь.
Я тоже на мосту задерживаться не стал, перебежал через дорогу и заскочил на заднюю площадку медленно взбиравшегося на пригорок паровика. На нем я доехал до ближайшей станции подземки, спустился вниз и отправился на фабричную окраину. Требовалось незамедлительно переговорить с Рамоном Миро и выяснить, что именно он сделал с остальными ворованными пистолетами. Слишком многое было поставлено на карту, чтобы пускать ситуацию на самотек или доверять телефонному звонку…

4

В подземке оказалось на удивление немноголюдно. Подошедший на станцию состав оказался без вагонов первого класса, но и во втором классе на протянувшихся вдоль бортов скамьях вопреки обыкновению обнаружилось изрядное количество свободных мест.
И что удивительней всего — вместе со мной на станции у Сталелитейного завода Маркхофа вагон покинули лишь три человека, хотя обычно здесь сходила едва ли не половина пассажиров.
Но только поднялся в вестибюль станции, и причина столь странного положения дел разъяснилась сама собой: с улицы доносились сливавшиеся в единый гул крики многоголосой толпы.
— Выборы! Право на отдых! Достойное жалованье!
— Нет увольнениям!
И снова:
— Выборы! Право на отдых! Достойное жалованье!
— Нет увольнениям!
— Выборы! Право на отдых! Достойное жалованье!
На улице шла стачка.
Я беззвучно выругался и с некоторой даже опаской подступил к дверям вестибюля, у которых нервно прохаживался перепуганный беспорядками дежурный по станции в форменной тужурке с железнодорожными нашивками и высокой фуражке с золоченой кокардой.
Впрочем, все оказалось не так уж и плохо: рабочих, запрудивших площадь перед заводоуправлением, сдерживали выстроившиеся в шеренгу констебли со щитами и дубинками в руках. Неподалеку от станции подземки замер броневик, и пулеметный ствол в его башенке нервно двигался из стороны в сторону, контролируя площадь. Рядом стояло несколько полицейских грузовиков, в кузовах которых дожидались своего часа стрелки с приведенными к бою самозарядными винтовками.
Неожиданно прозвучал резкий свисток, и полудюжина констеблей стремительным броском вклинилась в толпу протестующих. Сверкнули электрические разряды дубинок, кто-то вскрикнул от боли, кто-то заголосил благим матом. В следующий миг полицейские отступили обратно, волоча за собой отчаянно извивавшегося агитатора с разбитым в кровь лицом.
Рабочие кинулись на помощь товарищу, но констебли сомкнули шеренгу и погасили натиск, приняв его на выставленные перед собой щиты. Из толпы полетели пустые бутылки, выломанные из мостовой булыжники, железные пруты и обломки черепицы. Один из камней угодил констеблю в лицо, и бедолага с протяжным стоном осел на брусчатку. Коллеги поспешно унесли его к стоявшей у грузовиков карете «скорой помощи».
— Свободу братьям! — единым криком выдохнула толпа. Рабочие усилили напор, и полицейским пришлось отступить, но вскоре к ним подоспело подкрепление и ситуация выровнялась.
Только надолго ли? С высокого крыльца станции было прекрасно видно, что протестующими заполнена не только площадь перед заводоуправлением, но и примыкавшие к ней улицы.
Большего я рассмотреть не успел — какой-то излишне ретивый констебль из охраны грузовиков обратил на меня внимание и двинулся к станции, на ходу подтягивая ремешок шлема.
Я без промедления сбежал с крыльца и зашагал по улице прочь от шумной толпы. Констебль преследовать меня не стал и вернулся к броневику. Не иначе принял за газетчика; на рабочего в своем недешевом костюме я нисколько не походил.
Сейчас это обстоятельство позволило избежать объяснений с бывшими коллегами, но в дальнейшем дорогая одежда могла послужить причиной самых серьезных неприятностей: попадавшиеся навстречу работники окрестных заводов поглядывали на меня с нескрываемым подозрением, а то и злостью. Еще летом ничего подобного не было и в помине, и оставалось лишь гадать, из-за чего произошло столь резкое обострение классовой борьбы.
Решив лишний раз не мозолить глаза представителям пролетариата, я свернул в первый попавшийся переулок и окольными путями пробрался к Слесарке — району частных мануфактур. В узких проездах сразу прибавилось грязи и мусора, стало попадаться еще больше людей, но одновременно я словно стал невидимкой. На Слесарке никому не было до меня никакого дела.
Оно и немудрено: добропорядочным обывателям тут делать нечего, и солидный господин мог оказаться либо жуликом, либо деловым партнером одного из местных дельцов. А здешние заправилы терпеть не могли, когда кто-то начинал совать нос в их дела. Да и частники классовой солидарности по отношению к заводским рабочим сроду не испытывали. Высокие идеалы равенства и братства тут были не в чести, значение имели только деньги.

Ночью шел дождь, дороги толком не подсохли, и, когда я добрался до конторы Рамона, мои туфли потеряли всякий вид. Отскрести комья грязи с подошв о железную решетку не получилось, лишь впустую потратил на это время, дожидаясь, пока кто-нибудь ответит на мой стук.
Я уже намеревался постучать вновь, но тут распахнулась калитка и на улицу выглянул невысокий паренек в рабочем комбинезоне, смуглый и черноволосый. Именно он изображал полицейского водителя, когда мы трясли индусов в поисках пропавшего бармена в мой прошлый приезд в столицу.
— Рамон у себя? — спросил я не здороваясь.
— Да, — ответил тот и посторонился, освобождая проход. — Он в конторе.
Я пересек двор и поднялся на второй этаж пристроенного к длинному складу флигеля, где и располагался кабинет моего бывшего напарника.
Рамон Миро сидел за столом и делал пометки в толстой амбарной книге. От происходившей из аборигенов Нового Света матери он унаследовал не только красноватый оттенок кожи, но и внешнюю невозмутимость, и все же при моем появлении не удержался от удивленного присвиста.
— Лео?! — озадачился Рамон, рассеянно приглаживая черные жесткие волосы, которые стриг коротко, на военный манер. — Что на этот раз?
— Ничего хорошего, — ответил я, и в черных глазах бывшего констебля мелькнуло раздражение.
— А конкретней? — потребовал он объяснений.
Я встал у открытого окна и посмотрел на улицу. Низкая облачность растеклась над городом серым плотным пологом, густые клубы дыма из заводских труб ввинчивались в него огромными столпами, и лишь властвовавший на высоте ветер развеивал их, превращая в нарисованное небрежными мазками гениального живописца подобие мутных волн. Грузовые дирижабли на их фоне казались нападавшим в сточные воды сором.
— Лео! — заволновался Рамон, поднялся из-за стола и принялся расправлять закатанные рукава сорочки. — Что стряслось? Говори уже прямо!
— Ворованные пистолеты, — обернулся я к нему, — те, что предназначались для восставших Рио-де-Жанейро. Что ты сделал с ними?
— Ты просил избавиться от них, Лео, забыл? Я сделал все, как ты велел!
Я вздохнул.
— Рамон, каким именно образом ты избавился от них? Продал кому-то, спрятал или утопил в доках? Мне важно знать, что пистолеты не приведут к тебе наших бывших коллег, понимаешь?
— Утопил в канализационном коллекторе, — спокойно ответил Миро, и на его скуластом лице промелькнула непонятная ухмылка. — Что, не ожидал? Думал, стану мелочиться? Нет, Лео. Ты сказал — дело серьезное, и я избавился от них. У меня серьезное предприятие, не хочу прогореть из-за таких мелочей. К тому же ты компенсировал все издержки.
— Компенсировал, да, — кивнул я, с облегчением переводя дух.
После увольнения из полиции бывший констебль занялся частным сыском, и, к моему немалому удивлению, изрядно в этом деле преуспел. Что послужило тому причиной — опыт работы в полиции или заведенные за это время полезные знакомства, сказать было сложно.
Тот Рамон, которого я некогда знал, никогда бы не выкинул ящик новых пистолетов в канализационный коллектор, но люди меняются. По-крайней мере, мне хотелось в это верить.
— Может, теперь расскажешь, что происходит? — в свою очередь потребовал объяснений Рамон.
— Налей воды, в горе пересохло, — попросил я, уселся в шаткое кресло для посетителей и выставил перед собой перепачканные тушью для снятия отпечатков ладони. — Что, кстати, подсказывают твои дедуктивные способности?
Рамон Миро налил мне содовой, затем разбавил ею белое вино для себя.
— Говори! — потребовал он, сделав длинный глоток.
— Помнишь такого Бастиана Морана, старшего инспектора Третьего департамента?
Мой бывший напарник болезненно скривился. Вылетел со службы Рамон именно из-за этого господина.
Я в несколько глотков осушил стакан, жестом попросил приятеля наполнить его вновь и вздохнул.
— Моран решил, будто сумеет меня сожрать, — медленно произнес я после этого. — Он немного просчитался, но, если свяжет меня с тем пистолетом, я сяду надолго.
— Что ты натворил?
Врать я не стал.
— Помнишь, в начале лета мы как-то наведались к индусам, и примерно в это же время полицейские устроили облаву на тугов и застрелили шестерых?
— Да, дело было громкое, в газетах про него много писали. Главный инспектор даже получил благодарность от министра юстиции.
— Так вот, это сделали не полицейские, а я.
— Вот черт! — выругался Рамон, одним глотком допил вино и наполнил стакан вновь, добавив на этот раз содовой куда меньше, чем прежде. — Как на тебя вышли?
— По отпечаткам пальцев с гильз.
— И с такими уликами тебя отпустили из-под ареста? — удивился крепыш и насторожился: — Тебя ведь отпустили? Проклятье! Лео, скажи, что ты не удрал!
— Успокойся! — потребовал я, отпив воды. — Улики против меня исключительно косвенные, поэтому и отпустили.
— Нет, пистолеты не всплывут, — задумчиво произнес Рамон и потер широкую переносицу. — И знаешь… через неделю после того, как ты предупредил о пистолетах, на Слесарке устроили облаву — якобы искали взрывчатку. У меня тоже перевернули все вверх дном. Вот теперь я и думаю: а может, дело было вовсе не в динамите?
— Дьявол! — поежился я, допил воду и отошел к окну. — Обложили…
— Успокойся! Пистолетов больше нет!
— Хоть это радует, — вздохнул я и махнул рукой. — Ладно, черт с ними! Скажи лучше, у тебя самого как дела? Стачки не беспокоят?
— Шлялись какие-то мутные личности, но ты же знаешь — у нас агитаторов и провокаторов не жалуют.
— Пошумят и успокоятся, думаешь?
Рамон пожал плечами.
— От меня ничего не зависит, не вижу смысла забивать себе этим голову, — резонно отметил он и вдруг сказал: — Скорее всего, в ближайшее время покину город.
— Далеко собрался? — заинтересовался я.
— На Карибы. Куба, Эспаньола, Ямайка.
— Гонять ацтеков?
— Нет, ацтеков оттуда давно выгнали и без меня. Сейчас начались волнения среди рабочих на плантациях. Слышал о вуду? Власти хотят приструнить служителей культа, готовится полицейская операция.
— И ты?
— Мне предлагают возглавить собственный отряд. Деньги обещают серьезные.
— Ну не знаю… — неуверенно протянул я. — Хорошо, если спицу в твою куклу сразу в сердце воткнут, а ну как куда пониже?
Рамон взглянул на меня в ответ со столь обиженным видом, что я не выдержал и рассмеялся собственной шутке. Крепыш нервно фыркнул, отхлебнул вина и спросил:
— У тебя самого какие планы?
— Не решил еще, — пожал я плечами и перевел взгляд на грязную обувь. — Слушай, Рамон, получится где-нибудь у вас поймать извозчика? А то пока сюда шел, все туфли в грязи изгваздал.
Рамон выглянул в окно и крикнул племяннику отправить кого-нибудь за коляской, затем отпер один из железных шкафов и выложил на стол увесистый брикет.
— Лео, глянь, что у меня для тебя припасено. Интересует?
Я развернул плотный серый пергамент и присвистнул от удивления при виде темно-коричневого бруска. Воткнутое ближе к углу острие ножа отломило небольшой кусочек, а стоило только сунуть его в рот, и по языку немедленно разошелся горьковатый вкус шоколада.
— Откуда?! — поразился я, поскольку торговые отношения с ацтеками были давно прекращены, а из-за наводнивших Атлантический океан каперов цены на контрабандный шоколад, как и на прочие экзотические товары, взлетели просто до небес.
— Есть связи, — ответил Рамон с довольной улыбкой.
— Карибские острова? — догадался я.
— Не важно. Берешь?
— Сколько?
— Триста. И давай без торга — я на этом вообще ничего не заработаю. Взял только для тебя.
Я отсчитал шесть банкнот по полсотни франков каждая и отдал их приятелю, а обернутый пергаментом брусок убрал в боковой карман. Весил тот никак не меньше четверти килограмма, и пиджак перекосило, но, к счастью, не слишком сильно.
— Извозчик приехал! — послышалось с улицы.
Я быстро распрощался с Рамоном, вышел за ограду и забрался в стоявшую на дороге коляску.
— Куда ехать? — спросил дядечка средних лет в лихо заломленной набок фуражке.
— Михельсона, один, — сообщил я новый адрес своего поверенного.
Поправив финансовое положение, мой юрист первым делом перебрался из высотки на окраине столицы в старинный особняк на границе Иудейского и Посольского кварталов. Его теперешняя контора едва ли превосходила размерами старую клетушку, зато окнами выходила на тенистый бульвар и арку, посвященную полувековому юбилею свержения тирании падших. Округа та полагалась весьма достойной и престижной, но имелся у нее и один весьма существенный недостаток: ни ветки паровиков, ни линии подземки туда проложено не было.
Поэтому и понадобился извозчик.

Поверенный оказался на месте. Об этом сообщил швейцар, с благодарностью принимая монету в полфранка, когда я поинтересовался, как отыскать нужную контору: прежде мне бывать здесь еще не доводилось.
По широкой мраморной лестнице я поднялся на третий этаж и очутился в коридоре с горевшими через один газовыми рожками. Здание порядком обветшало, лепнина на высоком потолке требовала обновления, а паркет был истерт ногами бесчисленных посетителей, но даже в таком состоянии убранство создавало впечатление не запустения, а некоей благородной старины.
Обзавестись секретаршей или помощником поверенный не удосужился, поэтому я без стука прошел в его невеликих размеров кабинет с парой широких окон, портретом императрицы Виктории над рабочим столом и рядами металлических шкафов картотек вдоль стен. От неожиданности розовощекий молодой человек подавился сигаретным дымом и надсадно закашлялся.
Я не удержался от усмешки.
— Спокойствие, мэтр. Только спокойствие. Это всего лишь я.
— Виконт? — изумился поверенный, кинув газету на стол. — Не ожидал сегодня вашего визита!
— Обстоятельства непреодолимой силы, — сообщил я, прикрывая за собой дверь. — Мне понадобится адвокат.
— Адвокат?
— Лучший адвокат по уголовному праву, которого только можно нанять за деньги.
— Все так серьезно?
— Чрезвычайно серьезно, — подтвердил я и спросил: — Здесь есть туалетная комната? Надо вымыть руки.
Упитанная физиономия поверенного вытянулась от страшного подозрения, и мне не удалось удержаться от смеха.
— Видели бы вы свое лицо, мэтр! — отсмеявшись, покачал я головой. — Это не кровь, всего лишь краска для снятия отпечатков пальцев.
— Я не дальтоник, — надулся обиженный юрист и раздраженно вдавил сигарету в дно фарфоровой пепельницы. — Кровь красного цвета, это знают даже дети!
— Так есть у вас туалетная комната?
Поверенный указал на неприметную дверь, прятавшуюся между двумя металлическими шкафами.
— Проходите.
За дверью обнаружилась совсем уж крохотная уборная без окон. Встав у раковины, я отрегулировал краны, заткнул сливное отверстие и какое-то время просто держал руки в теплой воде, затем намылил их и попытался смыть краску, но безуспешно. Только зря оставил на полотенце серые разводы, кожа нисколько не отмылась.
Когда я вернулся в кабинет поверенного, тот стоял у железного ящика с картотекой и перебирал какие-то бумаги.
— Как срочно вам понадобится адвокат, виконт?
— Договоритесь о встрече на завтра, лучше на первую половину дня, — ответил я и обреченно вздохнул, поскольку только сейчас окончательно осознал, что планам покинуть Новый Вавилон сбыться уже не суждено. — И подготовьте договор о долгосрочном представлении интересов.
— Я мог бы сам представлять вас в суде!
— Не говорите ерунды! — отмахнулся я, уселся на стул и вытянул ноги. — С финансами вы справляетесь неплохо, но за решеткой я не хочу находиться ни одного лишнего дня. Оспорить арест или внести залог надо будет незамедлительно. И для этого потребуется надавить на все рычаги. Нужны связи.
— В этом есть определенный резон, — сдался юрист. — Какого рода обвинение вам предъявлено?
Я решил не расстраивать его больше необходимого и махнул рукой.
— Пока никакое. И, возможно, вообще ничего предъявлено не будет, но мне нужны гарантии.
Если поверенный и догадался, что я попросту не хочу вводить его в курс дела, то никак этого не показал. Он спокойно убрал газету в ящик стола и уточнил:
— Посмотрите ежемесячные отчеты?
Я задумался, не заказать ли сюда обед из какого-нибудь окрестного ресторана, но решил дольше необходимого в конторе поверенного не задерживаться и покачал головой.
— Нет, пожалуй. У нас ведь все в порядке?
— В полнейшем, не извольте сомневаться. Усадьбу на Кальварии мы продали в конце прошлого месяца, выручки хватило на погашение большинства требований кредитора.
— Кто выиграл торги?
Поверенный принял вид оскорбленной невинности и объявил:
— Разумеется, мы! Разве я вас когда-нибудь подводил?
— Отличная работа, мэтр!
— Куда доставить вывезенные из особняка вещи? Я пока арендую склад, но все самое ценное храню у себя на квартире, а это не слишком удобно…
— Потерпите еще немного, мэтр. Мы все разберем, как только у меня появится свободное время. — Я поднялся из-за стола, посмотрел на хронометр и напомнил: — Не забудьте об адвокате. Позвоню после шести, надеюсь, к этому времени уже появится какая-то конкретика.
— Разумеется, виконт! Займусь этим прямо сейчас!
Я попрощался с поверенным, спустился на первый этаж и остановился на тротуаре, в нерешительности поглядывая то на арку, то на спокойный бульвар, где в полной неподвижности замерли раскидистые платаны.
Напрямую к площади императора Климента отсюда было не проехать, если поймаю извозчика, тому придется делать крюк по запруженным транспортом дорогам. В итоге добираться до отеля буду даже дольше, нежели пешком через Посольский квартал.
Это соображение и решило дело. В палатке на углу я купил стакан газированной воды без сиропа, утолил жажду и двинулся к арке. Людей на улицах было совсем немного, только спешили по своим делам представительного вида господа с портфелями и свернутыми газетами да изредка пробегали взмыленные мальчишки-посыльные. А вот патрульных хватало с избытком; более того — в тихих дворах и переулках нет-нет да и попадались на глаза полицейские броневики. Впрочем, для столичных полицейских усиленный порядок несения службы являлся делом обычным. Ожидайся властями серьезные беспорядки, в центр города ввели бы гвардейские части.
От пристальных взглядов постовых сделалось не по себе; я сунул руки в карманы и непроизвольно ускорил шаг. Немного успокоился, лишь когда узенькие неровные улочки Посольского квартала с цветастыми флагами и гербами на фасадах старинных особняков остались позади. Дома раздвинулись, подул легкий ветерок, и хоть над крышами по-прежнему растекалось плотное серое полотнище облаков, мне будто стало легче дышать.
Впереди замаячил Римский мост, туда я и направился.
Некогда это величественное сооружение соединяло Старый город и Посольский квартал, а после того как обмелевший приток Ярдена упрятали под камень, мост облюбовали уличные художники и музыканты. У меня с этим местом были связаны не самые приятные воспоминания. Я его не любил и по возможности избегал.
Навстречу под размеренный цокот подков на брусчатке проскакали два верховых констебля. Я не обратил на них никакого внимания, просто шел и разглядывал поток, который вырывался из огромной каменной трубы с одной стороны моста и вновь исчезал под землей не далее чем в полусотне метров с другой. Мутная после недавних дождей вода бурлила и пенилась.
По боковой лестнице я поднялся на мост и огляделся по сторонам. Хмурая погода отпугнула далеко не всех здешних художников; праздные зеваки с интересом разглядывали их работы, но мало кто задерживался заказать карандашный шарж или полноценный портрет. Куда большей популярностью пользовался уличный бэнд, перепевавший недавний хит «Выключи свой свет, лунный человек». Впрочем, монеты в футляре от скрипки звенели не так уж и часто.
Мой старый знакомый Шарль Малакар сидел на складном стульчике у статуи Микеланджело. Сейчас он был занят очередным клиентом; я посмотрел на хронометр и решил подождать, пока художник освободится.
Торопиться мне было некуда. Перед возвращением в отель еще предстояло решить, что можно открыть Лилиане, а придумать правдоподобную причину для столь крутого изменения планов совсем не так просто, как это может показаться на первый взгляд.
С обреченным вздохом окинув взглядом дворцы и башенки Старого города, я облокотился на ограждение и посмотрел вниз на быстрый и мутный поток воды. Неподалеку вдруг гулко хлопнуло, и мост в один миг заволокло густым оранжевым дымом. Полагая, что это дурачатся уличные комедианты, я выпрямился и недобро ругнулся, стягивая с лица очки, но тут же раздался еще один хлопок, куда тише прежнего.
Тело среагировало само. Я припал на левую ногу, накреняясь, и тотчас что-то прогудело у правой щеки.
И тут же — новый хлопок!
Инстинкт бросил меня в сторону, но на этот раз невидимый стрелок рассчитал упреждение, и в бедро словно забили раскаленный штырь. Я упал на одно колено, и лишь это уберегло от второго ранения. Пуля угодила в ограждение моста, полетели каменные осколки.
Резким рывком я поднялся на ноги и вскинул выхваченный из кармана «Цербер», но из-за безветрия затянувшая мост оранжевая пелена развеивалась чрезвычайно медленно, и стрелка разглядеть не получилось. А вот он видел меня отлично.
Очередной хлопок застал на полушаге, и вновь лишь сверхъестественное чутье позволило избежать верной смерти. Я шатнулся вбок, что-то ударило по правой руке, и она тотчас обвисла словно плеть. Шок от ранения заставил замереть на месте, следующая пуля угодила в живот.
В голове помутилось, все мысли растворились в ошеломляющей вспышке боли, осталось лишь желание жить. Вцепившись в каменное ограждение моста, я выпрямился и тут же навалился на него грудью, получив пулю в спину. На миг замер так, а потом перевалился через отполированный прикосновениями случайных прохожих гранит и рухнул вниз, в несшийся под мостом поток.
Прямиком во тьму.

Часть вторая
Пациент. Наследственная патология и электротерапия

1

Колокола. Когда я очнулся, звонили колокола.
Беспрестанно звонили. Звон то усиливался, полностью заполоняя голову, то стихал и доносился откуда-то издали, едва-едва, на самой грани слышимости.
Но полностью он не умолкал ни на секунду, ни на миг — все гудел, гудел и гудел.
Бом! Бом! Бо-о-ом!
Иногда звук плыл, иногда его перекрывал какой-то посторонний шум, но я слышал звон и только звон, как если бы колокола надрывались прямо в голове. Быть может, они и пробудили меня к жизни? Я этого не знал. Я плыл в беспредельной черноте, не чувствуя собственного тела, не способный пошевелить ни рукой, ни ногой, и мог только слушать. Вся моя жизнь была одним сплошным звоном.
Бом! Бом! Бо-о-ом!
А потом вернулось обоняние. Сквозь дурман забытья пробился резкий запах нюхательной соли, и тут же накатили все остальные ароматы. Пахло медикаментами и антисептиком, к ним добавлялась вонь человеческих испражнений и гниющей плоти.
Больница?!
Запахи пробудили память; вспомнилось, как на Римском мосту кто-то всаживал в меня пулю за пулей, и немедленно навалилось головокружение. Головокружение? О нет! Закружило меня всего целиком! Закружило и потянуло в безмолвие и тьму.
На миг пропал даже неизменный колокольный звон, но тут выяснилось, что осязание оставило меня не в полной мере. Резкие шлепки пощечин пробились даже через онемение забытья.
— Нет! Нет! Нет! — послышалось откуда-то из беспредельного далека. — Не покидай нас! Этот бренный мир еще не готов распрощаться с тобой!
И вновь в нос ударила едкая вонь нюхательной соли. Я на миг задохнулся, потом закашлялся и задышал.
О дьявол! Я же под наркозом!
Морфий? Похоже на то…
И сразу перестали звонить колокола. Взамен пахнуло дешевым табаком и перегаром.
— Ну наконец-то заткнулись! — недовольным тоном произнес кто-то поблизости. — У меня от этого паршивого трезвона голова разболелась!
Собственного тела я по-прежнему не ощущал, сознание мягко покачивалось в беспредельной черноте, и даже думать не хотелось, что станется со мной, когда отпустит наркоз.
Сколько было попаданий? Три, четыре? А ведь еще я сверзился с моста…
— И главное, было бы ради чего трезвонить! — вновь нарушил тишину невидимый жалобщик.
— Уймись! — одернул его голос грубый и недобрый. — Не каждый день императрицы умирают.
— Давно старуху черти в аду заждались.
— Уймись, я сказал!
Почудилось легкое покачивание, а потом толчок, как если бы с носилок меня переложили на больничную койку. Санитары удалились, и я остался в тишине, темноте и одиночестве. Но ненадолго.
Слух почти полностью восстановился, и потому я расслышал и скрип двери, и стук подошв по каменному полу.
— Ну и что тут у вас? — с протяжной вальяжностью поинтересовался кто-то пару секунд спустя.
— Сиятельный, — прозвучал быстрый ответ с легкими нотками заискивания. — Доставлен без документов, в сознание не приходил. Пулевые ранения в предплечье и бедро сквозные, пулю из внутренностей мы извлекли, еще остается одна в спине.
Профессор, почему-то я подумал именно так, фыркнул и с недоумением спросил:
— Почему вы решили, что этот случай меня заинтересует?
И вновь местный врач ответил без малейшего промедления:
— Сиятельный и христианин. Вам такое нравится, профессор.
— Откуда вы это узнали, если он не приходил в сознание? Он что же, разговаривал под наркозом?
— Посмотрите сами, господин Берлигер.
Почудился порыв воздуха, словно с меня сдернули простыню, а потом профессор озадаченно протянул:
— Да, это многое объясняет.
— Я, как только увидел татуировки, сразу вспомнил о вас, господин Берлигер.
— Но полумертвый сиятельный, пусть даже и христианин…
— Состояние пациента стабильное, — уверил собеседника врач.
— А пуля в спине?
Вопрос застал медика врасплох, и он замялся.
— Скрывать не буду — ранение серьезное. Подозреваю, пуля застряла в позвонке. Я за столь сложную операцию не возьмусь, но вы и ваш ассистент творите настоящие чудеса!
— Не надо лести, — с легкими нотками брезгливости ответил господин Берлигер. — Лесть — это лишнее.
— Ваш ассистент — лучший хирург, которого я знаю!
Нестерпимо захотелось, чтобы мной занялся столь опытный врачеватель, но, как ни тужился, я не смог выдавить из себя ни слова.
Проклятье! Да что за напасть?!
А профессор явно сомневался, стоит ли ему браться за мой случай.
— Даже не знаю, — задумчиво протянул он. — Пусть нам и доводилось оперировать сложных пациентов, но нет никакой гарантии, что его получится довезти до клиники живым.
— Но это уникальный случай!
— И чем же он так уникален? Сиятельные христиане вовсе не редкость.
— А вот, поглядите! — загадочно произнес врач, и послышался странный звон, словно в стеклянной баночке стучал о стенки комочек металла. — Это пуля, которую я извлек из брюшной полости пациента.
— Серебро? — опешил профессор. — Его пытались застрелить серебряной пулей?!
— Так и знал, что вас это заинтересует!
— Тут вы, безусловно, правы! — признал господин Берлигер. — Так, говорите, у него при себе не было никаких документов?
— Никаких.
— А родственники?
— Какое это имеет значение? — фыркнул врач. — Обратите внимание на его ладони.
— Что это?
— Следы краски для снятия отпечатков пальцев. Судя по всему, перед нами — закоренелый преступник, никто не станет его искать.
— И вновь ваша логика безупречна, коллега, — согласился с медиком профессор и зашуршал банкнотами, а на меня сквозь ватную апатию наркоза накатила волна дикого ужаса.
Что происходит?! Почему меня не должны искать?!
Кто такой этот профессор Берлигер?!
— Но сначала — небольшая проверка, — заявил профессор, а потом мое веко приподняли, и в глаз ударил ослепительный луч карманного фонарика. — Отлично! Зрачок реагирует на свет. Я его беру.
— Сделать дополнительную инъекцию морфия?
— Будьте так любезны, коллега. Путь нам предстоит неблизкий…

2

Чем плох морфий, так это отсутствием выбора.
Поначалу вам вкалывают эту гадость, чтобы унять боль, но очень скоро болью становится пропуск очередной инъекции. И не поможет никакой самоконтроль, слишком сильно привыкание. Физиология и психология свиваются в единую удавку, которую обычному человеку так просто не снять.
Сиятельному — тоже. Особенно мне.
Морфий воздействовал напрямую на мой талант, заставлял видеть то, чего не существовало на самом деле, и путать реальность с наркотическим бредом. И нет бы грезились райские кущи! Будто нарочно видения оказывались одно хуже другого. Под воздействием морфия в памяти всплывали странные и страшные события прошлого. Я вновь и вновь переживал те жуткие мгновения, только теперь они были во стократ реальней и ярче действительности.
Я бы даже наплевал на боль и потребовал прекратить колоть мне наркотики, но не мог вымолвить ни слова. Тело мне больше не повиновалось.

Впрочем, обо всем по порядку. Сначала была тьма, ничто, пустота.
Как долго — не знаю, ведь времени не было тоже. По-крайней мере, для меня.
Да и был ли я сам? Не уверен. Вовсе нет…
Слишком путано? Но как иначе, если сначала меня накачали морфием, а сознание вернулось уже в палате с белыми стенами и гирляндой фонарей под потолком. Обнаженный, я лежал на спине и пытался вспомнить, где нахожусь и как сюда попал. Пытался — и не мог.
«Операционная!» — понял вдруг я.
Но где тогда врачи? Почему меня бросили на операционном столе одного?
А потом лязгнул ящичек с инструментами и холодно прошуршал металлом о металл скальпель. Хирург склонился надо мной, и я его узнал. Узнал врача и сразу вспомнил операционную. Дернулся, но тщетно, руки и ноги были притянуты к столу прочными кожаными ремнями.
— Нет! — заорал я. — Ты мертв! Я убил тебя!
— Чепуха! — с холодной улыбкой ответил маэстро Марлини, упер острие скальпеля в мою грудь, и только вспорол кожу, как из разреза забило жгучее жидкое пламя!
«Совсем как кровь падшего…» — мелькнула пугающая мысль, а потом рана взорвалась нестерпимой болью, и меня вышвырнуло из кошмара в непроглядную тьму.

Второе пробуждение оказалось уже не столь быстрым и куда более болезненным.
Я лежал на панцирной кровати в какой-то комнатушке, которую даже не мог толком разглядеть. Перед глазами все плыло, тело грызла боль, тошнило. И хоть лежал я полностью неподвижно, меня раскачивало, словно находился в каюте морского судна.
На приставленном к койке стуле сидел кто-то в белом халате; я облизнул губы и хрипло выдохнул:
— Что со мной, доктор?
— С тобой все хорошо, Леопольд. Все просто замечательно. Пока.
Врач склонился надо мной, и я разглядел темно-синие отпечатки ладоней на его шее. Отпечатки своих собственных ладоней!
Маэстро Марлини выдернул у меня из-под головы подушку, накрыл ею мое лицо и всем весом навалился сверху. Задыхаться было мучительно больно.

Вновь сознание вернулось ко мне в полной темноте. И я не лежал. Я стоял и боялся шевельнуться. Потому что рядом во тьме был кто-то еще. Кто-то большой и страшный. И он меня искал.
Кто-то? О нет! Я прекрасно знал кто. И потому неподвижно стоял, не смея даже вздохнуть. Ноги по колено провалились в ледяное крошево, оно осыпалось и шуршало, выдавая мое присутствие, а потом во мраке мелькнул огонек зажигалки. Неровный отблеск осветил подвал фамильного особняка и темную фигуру с разделочным ножом в руке. Но фигуру неправильную, совсем не того человека, которого я страшился увидеть.
— Очень интересно… — задумчиво протянул маэстро Марлини, и лишенный последних остатков логики кошмар начал рассыпаться, будто разрушенный сквозняком карточный домик.
Меня утянуло под лед, до костей ободрав при этом с них плоть.
Та еще смерть.
Паскудная.

Вы когда-нибудь жаждали кого-нибудь убить?
Взять и удавить человека собственными руками без какой-либо корысти для себя, просто потому что накатило?
Если желали, то, без сомнения, знаете, насколько это неправильно. Страсть оставляет пробоину в душе, изменяет вас и делает другим человеком. Тянет на дно и не отпускает уже никогда.
Я знал это наверняка, ведь я не просто хотел убить, но и сделал это. И готов был убить вновь! Мои ладони стиснули шею маэстро Марлини, и пальцы дрожали от желания сжаться и удавить гипнотизера, который не оставлял меня в покое даже после смерти. Своей смерти, разумеется, не моей.
Привязанный к спинке широкой двуспальной кровати гипнотизер смотрел без всякого страха. Прежде он не верил, что у меня хватит решимости отправить его на тот свет, а теперь знал все наперед и потому нисколько не боялся развязки. Мертвецы — бесстрашные ублюдки, худшее с ними уже произошло. Они так думают.
— Ты мертв! — прорычал я.
— Разве? — удивился гипнотизер и рассмеялся бы, но я стиснул пальцы, не дав ему этого сделать.
— Ты мертв! Я убил тебя! Убил!
И я сделал это снова, для надежности на этот раз полностью смяв неподатливую гортань. Это непросто с непривычки, но у меня большой опыт в подобных делах.
Хрустнули косточки, и летний день тотчас налился зноем, с улицы дыхнуло жаром преисподней, нестерпимо завоняло серой. Я обернулся к окну и поспешно прикрыл ладонью лицо. Объятая пламенем фигура, размытая и ослепительно-белая, ступила в комнату, и вслед за ней в сон ворвался пылающий дождь. Яростный пожар в один миг пожрал мой кошмар, и, опаленный до костей, я пламенной кометой рухнул в бездонную пропасть раскинувшейся кругом тьмы.
Наверное, боль от ожогов и вырвала меня из забытья.
Да, я очнулся. И не могу сказать, что кошмары по сравнению с явью были так уж плохи…

Неприятно это признавать, но наша реальность может быть неизмеримо хуже любого, пусть даже самого жуткого кошмара. Сновидения обычно усиливают лишь одну из граней бытия, доводят ее до абсурда и тем самым вгоняют жертву в ступор, а окружающая действительность страшна своим широчайшим охватом всяческих мерзостей.
Шум тяжелого дыхания и отдаленные вскрики, испуганные и обреченные.
Едкая вонь мочи и удушающий запах хлорки.
Ноющая боль во всем теле и безмятежность, навеянная инъекцией морфия.
Постепенно все это слилось в единое целое, и тогда я впервые за долгое время совершил осознанное действие: открыл глаза.
Мягкий полумрак больничной палаты поначалу ослепил нестерпимым сиянием, и хоть я поспешил зажмуриться, в голове намертво засели обрывки деталей обстановки: белый силуэт закрытой двери, серые стены, крюк демонтированного газового светильника. Тусклые лучи осеннего солнца высвечивали на полу клетчатый прямоугольник, но само окно осталось вне поля зрения.
Я захотел повернуть к нему голову — и не смог. Ничего не смог. Только и получилось, что облизнуть пересохшие губы да моргнуть.
Что происходит?!
Изо рта вырвался едва слышный сип, но меня никто не услышал. Да никто и не мог услышать: койка у противоположной стены пустовала.
В попытке подавить приступ паники я несколько раз глубоко вздохнул, и сразу закружилась голова, зашумело в ушах. Какое-то время мне удавалось балансировать на самой грани забытья, но не слишком долго. Вновь накатило беспамятство…

Второй раз я очнулся, когда повеяло свежим воздухом.
Оставив входную дверь распахнутой настежь, крепкий санитар в расстегнутом белом халате поменял стоявшую под моей койкой утку и двинулся на выход.
— Стой! — просипел я ему вдогонку.
— Ого! — удивился парень, из закатанных рукавов халата которого торчали мускулистые волосатые предплечья. — Очухался!
— Стой! — потребовал я, но санитар вышел в коридор и захлопнул за собой дверь, а потом послышался скрежет, с которым провернулся в замочной скважине ключ.
Я беззвучно выругался и попытался приподняться, но даже не шевельнулся. И дело было вовсе не в притянувших запястья к койке тряпичных жгутах — высвободиться из столь несерьезных пут мог и ребенок. Тело просто-напросто отказалось повиноваться. Я не смог заставить себя сесть, не сумел согнуть ногу, не получалось даже элементарно пошевелить пальцами.
От паники удержало лишь навеянное морфием спокойствие. Я лежал, отрешенно смотрел в потолок и безучастно ждал дальнейшего развития событий.
Сейчас непременно кто-нибудь придет и все мне объяснит, для беспокойства нет причин. Скоро все разрешится само собой. А что касается странной слабости — так в этом нет ничего необычного. Последствия ранения, долгая неподвижность, вколотый морфий. Просто атрофировались мышцы, только и всего. Тело я чувствовал: полностью погасить дергавшую нервы боль не могла даже лошадиная доза наркотика.
Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо.
Проклятье! Да все уже хорошо! Для человека, поймавшего четыре пули, остаться в живых дорогого стоит. Я жив, а это главное!
Но на самом деле этими рассуждениями я попросту успокаивал себя и вполне отдавал себе в этом отчет. Но что еще остается, когда не способен пошевелить ни рукой, ни ногой. Только сохранять спокойствие и надеяться на лучшее. Только так, чтоб вас всех разорвало…

Врач явился, когда я уже окончательно уверился, что санитар мое пробуждение попросту проигнорировал. Эскулап был молод и растрепан; из-под распахнутого халата проглядывал недорогой костюм, испещренный темными отметинами брызг, словно доктор недавно попал под дождь. Пахло от него осенней непогодой, сигаретным дымом и медикаментами.
— Замечательно! — с порога объявил он. — Вы очнулись, это просто замечательно!
— Где я? — хрипло выдохнул я.
На покрытом оспинами плоском лице врача отразилось замешательство. Он потеребил золотую заколку галстука и поинтересовался:
— Вы знаете, что с вами произошло? Что последнее вы помните?
— В меня стреляли.
— А свое имя? Назовите его!
Я надолго задумался, как именно представиться, потом сказал:
— Меня зовут Лев Шатунов.
— Русский? — уточнил врач, доставая из кармана халата потрепанный блокнот.
— Да.
Врач записал имя и задумчиво почесал карандашом кончик крупного носа.
— Где я? — повторил я свой вопрос, так и оставшийся без ответа.
— Что? — встрепенулся медик. — А! Вы в больнице.
Я шумно вздохнул и уставился в потолок.
— Что со мной, доктор? — спросил, заранее ожидая услышать какую-нибудь неудобоваримую медицинскую терминологию, но вместо этого врач спросил:
— Можете пошевелить рукой или ногой?
— Нет.
Медик нервно потупился.
— Одна из пуль попала в позвоночник. Вероятно, был поврежден спинной мозг, и вы останетесь парализованным до конца жизни.
— Чушь! — выругался я и зашипел от всколыхнувшейся в голове боли.
— Сохраняйте спокойствие! — потребовал врач. — Диагноз еще не окончательный!
— Я должен связаться с поверенным. Я достаточно состоятелен и могу позволить себе лучших специалистов!
— Вам придется поговорить об этом с профессором.
— Вы должны передать мое сообщение поверенному!
— Единственное, что я должен, — перебил меня врач, — это осмотреть раны и скорректировать курс лечения. Только и всего! Все остальное вам предстоит обговорить с заведующим отделением!
— Так позовите его! — сорвался я на крик.
— Профессор осмотрит вас, как только у него появится свободное время, — объявил медик и распахнул дверь, позволяя санитару закатить в палату тележку с хирургическими инструментами, бутылочками с лечебными растворами и мотками бинтов.
— Я хочу видеть профессора немедленно! — потребовал я, срываясь на крик. — Прямо сейчас! Ясно вам?!
— Всему свое время, — отрезал медик, взял железную кружку и поднес к моим губам: — Пейте! Вы должны выпить это!
— Что это?
— Пейте!
Сложно сопротивляться, когда не чувствуешь собственного тела. Санитар слегка приподнял мою голову, и волей-неволей пришлось глотать влитую врачом горькую микстуру. Плеваться и давиться из одного только желания показать собственную независимость я не стал. Лишь пожалел с какой-то нечеловеческой даже тоской об утраченной возможности оборачиваться зверем.
Впрочем, в этом случае серебряные пули прикончили бы меня прямо на мосту…
В лекарство был добавлен какой-то наркотический препарат; очень скоро накатило ватное оцепенение и нестерпимо захотелось спать. Наверное, это было и к лучшему: санитар себя долгим отмачиванием бинтов не утруждал, и, оставайся я в сознании, перевязка стала бы сущей пыткой…

Очнулся я с головной болью и лихорадочным сердцебиением. Во рту пересохло настолько, что едва ворочался распухший язык. И, ко всему прочему, очнулся я полностью дезориентированным в пространстве и времени.
Не знаю — где, понятия не имею — когда.
Что за больница и как долго я в ней нахожусь?
И выяснить это было не у кого. Да и смогу ли выдавить из себя хоть слово?
А если паралич распространится выше и затронет речевой аппарат?!
Мысль эта пронзила смертельным ужасом, я глубоко задышал, потом расплылся в механической улыбке и почувствовал, как лопнула пересохшая губа.
Так себе утешение, но, по крайней мере, собственной мимикой я еще владел.
После этого я попытался согнуть пальцы правой руки и неожиданно легко сделал это.
В изумлении приподнял голову, посмотрел на кисть и досадливо выругался: все пальцы до единого оказались разжаты. И, сколько ни пытался ими пошевелить, ничего из этого так и не вышло.
Вновь с головой захлестнула волна липкого колючего страха.
Беспомощность — это ужасно. Ты целиком и полностью зависишь от других людей и никогда не знаешь наперед, как они решат с тобой поступить.
Меня затрясло, и тотчас послышался легкий шорох, будто кто-то легонько поскребся в дверь. Кто-то с длинными острыми когтями и очень-очень голодный. Дверь дрогнула, скрипнула и вдруг толчком распахнулась.
Сердце сжалось, на висках выступил пот, но уже миг спустя накатило несказанное облегчение. Это не мой талант сиятельного сорвался с цепи, а просто наступило время перевязки и пришли санитары.
На этот раз их было двое: знакомый уже бугай с обезьяньими длинными руками и новенький — морковно-рыжий и с бугристым лицом, по форме напоминавшим орех кокоса.
Мне смочили губы и дали напиться, а потом в четыре руки аккуратно и вместе с тем уверенно переложили с койки на каталку.
— Тяжелый! — удивился рыжий.
— Усохнет, — со знанием дела ответил бугай.
Меня от этих слов откровенно покоробило.
— Куда? — спросил я. — Куда вы меня везете?!
— К патрону, — ответил санитар, вероятно имея в виду профессора.
Парни выкатили каталку с безбожно скрипящим колесиком в длинный темный коридор, и я приподнял голову, желая разглядеть обстановку, но смотреть оказалось не на что. Голая штукатурка стен, запертые двери, зарешеченные окошки под потолком.
Полная неопределенность.
Но ничего — вот поговорю с профессором, и все будет хорошо.
Впрочем, будет ли? Никак не удавалось избавиться от ощущения, будто нахожусь в тюрьме. Всюду решетки и усиленные железными пластинами дверные косяки. К чему такие меры предосторожности в обычной больнице? Ну вот к чему, а?
И все же меня катили именно по больничному коридору, и никак иначе. Дело было в запахе; кто хоть раз бывал в лечебных заведениях, узнает его сразу. Пахучие лекарства, едкая дезинфекция и еще нечто неуловимое, чем обычно пахнет болезнь. И не банальная осенняя простуда, а затяжной выматывающий недуг на последней стадии, когда излечения ждать уже не приходится и впереди — одна лишь агония.
Запах напугал, мне окончательно сделалось не по себе. Я бы непременно соскочил с каталки и натворил глупостей, если б только мог.
Но я не мог и дьявольски об этом жалел.

Санитары остановили каталку перед кабинетом с табличкой «профессор Карл Т. М. Берлигер». Наименование учреждения указано не было; пока парни ожидали ответа на стук в дверь, я рассмотрел и эту надпись, и соседние двери.
— Входите! — послышалось изнутри после изрядной заминки, и тогда санитары сноровисто закатили каталку в узкий дверной проем и замерли в ожидании дальнейших распоряжений.
— Ставьте к стене! — распорядился господин средних лет с худощавым и умным лицом человека с хорошей наследственностью. Пиджак хозяин кабинета убрал на вешалку и теперь стоял у рабочего стола в белой сорочке с накрахмаленным воротничком, темно-синих отутюженных брюках, чьими стрелками можно было порезаться, и начищенных до блеска черных кожаных туфлях.
На ум пришло одно-единственное слово: «денди».
Но все это я отметил уже после того, как санитары придвинули каталку к дальней стене и покинули кабинет. В первую очередь мое внимание привлекло единственное окно кабинета, которое было забрано решеткой, как заведено в тюремных больницах. Это дало определенную пищу для размышлений, но с выводами я решил не спешить по той простой причине, что в остальном ничего необычного в обстановке не заметил: стол, шкаф, секретер. На стене — портрет ее величества императрицы Виктории с траурной лентой в уголке.
Так сразу и не понять, частная это клиника или государственная лечебница.
А профессор тем временем снял трубку телефонного аппарата и попросил:
— Доктор Эргант, зайдите ко мне. Да, это по нашему новому пациенту.
Вернув трубку на рычажки, он подошел к каталке и не сумел удержаться от брезгливой гримасы. Пахло от меня и в самом деле не лучшим образом, но никакого смущения по этому поводу я не испытал и сразу взял быка за рога:
— Где я нахожусь?
— В больнице, — спокойно ответил профессор Берлигер и улыбнулся. — Разве это не очевидно?
— В какой именно больнице я нахожусь?
— Ответьте лучше, как вы себя чувствуете? — перебил меня хозяин кабинета. — Боль или головокружение ощущаете?
— Ощущаю, — подтвердил я, поскольку самочувствие и в самом деле оставляло желать лучшего. Мысли путались, никак не удавалось сосредоточиться на чем-то одном, душу подтачивал изматывающий страх.
— Сухость во рту? Дать вам воды?
Меньше всего мне хотелось принимать подобные подачки, но пришлось наступить на горло собственной гордости.
— Дайте.
Профессор наполнил из графина стакан, напоил меня и поинтересовался:
— Чувствуете свое тело ниже ключиц?
— Не важно! — оскалился я, приподнял голову с каталки и потребовал: — Мне нужно поговорить с поверенным!
Берлигер убрал пустой стакан на подоконник и развел руками.
— Боюсь, не могу позволить вам этого сделать.
— Что значит — не можете? — опешил я.
— Общение пациентов с внешним миром запрещено правилами заведения.
— К дьяволу ваши правила! Позвоните моему поверенному немедленно!
— И не подумаю.
— Вы не имеете права удерживать меня помимо моей воли!
— А вот тут вы заблуждаетесь! — ответил профессор, взял со стола какой-то листок с синей гербовой печатью и поднес его к моему лицу. — Вердиктом судьи округа Кулон вы направлены на принудительное лечение в связи с острым расстройством критического мышления, представляющим опасность для окружающих.
Строчки перед глазами плясали и расплывались, и я лишь выдохнул:
— Что за ерунда?!
— Цитирую: «находясь в бессознательном состоянии, пациент высказывал угрозы и оскорбления в адрес ее императорского величества, перемежая их экстремистскими заявлениями религиозного характера».
— Нет! — рыкнул я. — Все было совсем не так! Я помню вас, вы заплатили, чтобы забрать меня сюда!
— На фоне ранения у вас развилось параноидальное расстройство психики.
— Дайте мне позвонить поверенному!
— Вы пробудете в нашей клинике до полного исцеления.
— Слушай, ты! — оскалился я. — Если не дашь позвонить, я тебя убью!
Профессор посмотрел на меня с неприкрытым презрением.
— Угрозы вам не помогут.
— Вовсе нет, — улыбнулся я, и по лопнувшей губе вновь заструилась кровь. — Это никакая не угроза.
— Что же это тогда?
— Обещание, профессор. Простое обещание.
Я потянул за краешек всколыхнувшегося в душе Берлигера страха, но в моей крови было слишком много морфия, и сосредоточиться на фобиях профессора не получилось. Головокружение сменилось острой головной болью, пришлось закусить губу и зажмуриться.
— Ваше заявление будет занесено в историю болезни, — пообещал Берлигер, и в этот момент в кабинет без стука вошел врач, который уже осматривал меня прежде.
— Вколите пациенту успокоительное, — распорядился профессор.
Доктор Эргант не стал интересоваться причиной такого решения, выставил на стол кожаный саквояж, приладил на стеклянный шприц новую иглу и наполнил его раствором морфия.
— Перестаньте! — потребовал я, но без толку. — Перестаньте немедленно!
Врач сделал инъекцию и повернулся к хозяину кабинета.
— Что-то еще, профессор? — спросил он.
— Полагаете, пациент готов к процедурам?
— Удивительно сильный организм, — ушел от прямого ответа доктор Эргант. — Раны заживают чрезвычайно быстро. В этом нет ничего сверхъестественного, но сталкиваюсь со столь мощной регенерацией впервые.
— Да или нет? — поставил профессор вопрос ребром.
— О, простите! — смутился врач. — Я отвлекся. Да. Без всякого сомнения — да. Можно начинать.
Я должен был спросить, что именно можно начинать. Я просто обязан был это сделать, но не смог.
Морфий в один миг разошелся по крови, стены кабинета исчезли, потолок выгнулся и превратился в купол серого из-за дымной пелены небосвода. Кругом, насколько хватало взгляда, простиралась выжженная, спекшаяся и покрытая пеплом земля. Кое-где продолжали плеваться огнем лужицы горящей жижи. Стоял удушливый запах серы, но дышалось при этом на удивление легко, жар совсем не ощущался, а глаза не слезились из-за едкого дыма.
Но все было еще впереди: я просто еще не провалился в видение до конца; откуда-то издалека продолжали доноситься голоса врачей, а через серое марево все так же просвечивал светлый прямоугольник окна.
— Ты и в самом деле убил его?
Я резко обернулся и вскинул руку, прикрывая от нестерпимого сияния глаза. Возникший за спиной силуэт человека был ослепительно-белым, словно его прорезали в сновидении напрямую в сердце солнца.
— Так ты убил его? — Странный голос, казалось, прозвучал в самой моей голове.
— Кого именно? — ответил я вопросом на вопрос. — Я много кого убил…
Доза морфия и нереальность происходящего развязали язык, ну да и что с того? Ни один суд не примет сказанные в подобной ситуации слова в расчет.
В подобной ситуации? Я только сейчас осознал, что стою полностью обнаженным посреди сожженной огненным дождем степи, босые ступни сминают рыхлый горячий пепел, а мне ничуть не жарко. И даже сияние странного собеседника перестало резать глаза.
Это был мой сон, и мне было в нем хорошо.
Дьявол! Здесь тело вновь повиновалось мне, как и прежде!
Ну почему морфий не решает всех проблем в реальной жизни?!
— Убил многих? — Силуэт человека едва заметно задрожал. — И скольких из них ты задушил? У многих ли при этом были связаны руки?
— Ты что, моя совесть? — оскалился я и немедленно схлопотал пощечину.
В следующий миг последовал новый удар, а потом наркотическое видение разлетелось на куски, и я вновь оказался в кабинете профессора.
— Ну и напугали вы нас, Лев, — шумно выдохнул доктор Эргант и вытер со лба пот замызганным носовым платком.
— Если пациент восстанавливается так быстро, как вы говорите, в инъекциях морфия больше нет необходимости, — решил Берлигер, подравнивая тоненькой пилочкой идеально ровные ногти.
— Приму к сведению, профессор, — не стал оспаривать это решение врач и распахнул дверь кабинета. — Люсьен, Джек! Поместите пациента в третью палату.
Санитары переглянулись, и тот, что был помощнее, уточнил:
— В третью? Уверены, доктор?
— Да, Люсьен, уверен.
— Как скажете, доктор.
Меня вывезли из кабинета профессора и покатили по коридору, но очень скоро тележка свернула в боковой проход и остановилась перед закрытой дверью. Люсьен отцепил с пояса связку ключей и отпер замок, тогда рыжий Джек направил каталку на уходящий вниз пандус.
— Ну почему лифт в подвал не ходит? — просипел он, с натугой удерживая тележку от стремительного заезда вниз.
Люсьен с улыбкой пихнул его под ребра, и рыжий санитар от неожиданности разжал руки. Каталка понеслась в подвал, ее едва успели перехватить, прежде чем случилось столкновение с перегородившей проход решеткой.
— Все развлекаетесь? — покачал головой охранник в серой униформе и с полицейской дубинкой на поясе, отпирая дверь.
— Кто бы говорил! — хмыкнул Люсьен и похлопал напарника по спине. — Кати, Джек. Кати!
И каталку втолкнули под каменные своды жутковатого подвала.
Скрипящее колесико надсадно надрывалось, но его визгливое подвывание было не в силах перекрыть глухие удары в двери палат, мимо которых меня провозили. Санитары не обращали на дробный перестук никакого внимания; такое поведение пациентов здесь явно было в порядке вещей. Как и пронзительные стоны. Или не стоны даже, а бесконечный заунывный вой, все тянувшийся и тянувшийся на одной и той же ноте. На фоне этого завывания как-то даже не пугали резкие вскрики и отдельные нечленораздельные возгласы.
Мощные электрические лампы под потолком слепили глаза, их свет добавлял происходящему дополнительную реальность, не давая списать жутковатые подробности, вроде плохо затертых бурых брызг на одном из простенков, на не в меру разыгравшееся воображение.
И запах. Здесь уже пахло не болезнью, а безумием в чистом, если не сказать дистиллированном, виде.
Мне никогда раньше не доводилось бывать в психиатрических клиниках, но сейчас я нисколько не сомневался, что угодил именно в одно из этих страшных заведений. Впрочем, а куда еще могли поместить человека с моим диагнозом?
Когда за дверью одной из палат раздался сбивчивый речитатив мольбы ко всем и вся о скорой смерти, я не выдержал и обратился к санитарам.
— Парни, как вам заработать по сотне на брата? — спросил их, желая прощупать почву. — Просто передайте весточку моим близким. Они заплатят. А как только меня вытащат отсюда, получите еще тысячу. Как вам такое, а? Это же целая куча денег!
— Когда тебя вытащат отсюда? — заржал рыжий Джек. — Чудак, это «Готлиб Бакхарт», никто тебя отсюда не вытащит! Отсюда выходят только вперед ногами!
Я так и обмер. На момент своего строительства эта клиника преподносилась прессой верхом гуманизма, ведь в многочисленных частных лечебницах того времени условия содержания душевнобольных были воистину чудовищными. Любой душегуб с радостью шел на каторгу, поскольку направление на принудительное лечение являлось, по сути своей, завуалированным смертным приговором.
Предполагалось, что Психиатрическая больница имени Готлиба Бакхарта будет лишена вопиющих недостатков заведений подобного рода, но в результате она стала сосредоточением их всех. По крайней мере, слава об этом месте ходила самая дурная. И в немалой степени из-за жестокости персонала.
Сбросив вызванное столь неприятным известием оцепенение, я какое-то время собирался с решимостью, потом проникновенно произнес:
— У меня есть связи. Мне помогут. А вы получите…
— Закрой рот! — негромко и с некоторой даже ленцой потребовал Люсьен, но так, что перечить моментально расхотелось. — Закрой сам или я тебе помогу. И поверь, тебе это не понравится. У меня по этой части обширная практика!
Я поверил и замолчал.
Противопоставить грубой силе санитаров я ничего не мог, а интуиция, здравый смысл, житейский опыт и выработанное за годы службы в полиции умение разбираться в людях сейчас в один голос твердили: «Этот человек не шутит, и тебе тоже не следует с ним шутить».
Поэтому я не стал торопить события, решив вместо безыскусного и прямолинейного подкупа постараться отыскать среди персонала слабое звено. Люди везде одинаковые, рано или поздно мне улыбнется удача. Лишь бы не оказаться этим самым слабым звеном самому…

Новая палата — или же камера? — оказалась меньше прежней и напоминала вытянутый пенал с голыми каменными стенами. Санитары втолкнули каталку в узкий дверной проем, полностью перегородив при этом проход к койке второго пациента, и переложили меня на кровать у боковой стены, не забыв поставить под нее утку.
Сосед при появлении санитаров в один миг соскочил с кровати, забился в угол и принялся что-то сбивчиво шептать себе под нос. Лицо он прятал в ладонях, видна была лишь бритая макушка.
— Не бойся, он тихий, — посмеялся рыжий Джек, похлопал меня по щеке и вслед за напарником вышел в коридор. Захлопнулась дверь, лязгнул засов.
Я остался с психом один на один, но никакого беспокойства по этому поводу не испытывал, поскольку лодыжка моего соседа была прикована к стене стальной цепочкой, прочной на вид и не слишком длинной.
До меня он дотянуться никак не мог, и это было просто здорово. Стоило лишь санитарам выйти за дверь, шепот зазвучал громче и стал складываться во вполне различимые слова:
— Электричество — дьявол. Электричество — дьявол. Электричество — дьявол.
И так безостановочно, не смолкая ни на минуту, ни на миг.
Кожа на бритой наголо голове была покрыта воспаленными струпьями, больничная роба выглядела грязной и поношенной. И запах. Пахло в камере просто омерзительно, и я вовсе не был уверен, что источником вони служило одно лишь отверстие канализационного слива.
А сосед никак не унимался и продолжал бормотать:
— Электричество — дьявол…
Размеренный речитатив не давал расслабиться и задремать; я не выдержал и в сердцах выругался:
— Да заткнись ты!
Тогда псих отнял ладони от бледного и осунувшегося лица и посмотрел на меня, словно увидел первый раз. Он посмотрел на меня, я на него и сразу отвел взгляд, но хватило и этого краткого мига, чтобы по коже побежали мурашки.
Дело было в глазах. В совершенно прозрачных глазах, словно выточенных из двух одинаковых стекляшек. Казалось, посмотри в них — и заглянешь прямиком в мозг.
Это было неправильно. Совершенно неправильно. У сиятельных глаза бесцветно-серые, иногда они слегка светятся в темноте, но никогда мне еще не доводилось видеть столь кристально-чистых зрачков, лишенных малейших намеков на цвет.
Я не знал, стало подобное уродство следствием психического расстройства или проявилось в ходе лечения от него, и мог лишь уповать, что со мной этого не приключится.
Так себе надежда…

3

Утром разбудили санитары. Точнее, не разбудили даже, а попросту ухватили за руки и за ноги и переложили с койки на каталку. Рыжий при этом так сильно стиснул мои запястья, что на коже от его пальцев остались синяки.
Больно не было, я вообще почти не чувствовал своего тела, а потому протестовать не стал. Как не стал повторять вчерашнюю попытку подкупа санитаров. Это больше не казалось хорошей идеей.
— Куда вы меня везете? — спросил я вместо этого.
— Куда надо, — коротко бросил Люсьен, запирая дверь камеры.
— Тебе понравится, — объявил рыжий Джек, своей недоброй улыбкой уверяя меня в обратном.
На этот раз тележку покатили не в кабинет профессора Берлигера, а в противоположном направлении. Вскоре коридор вывел в небольшой холл с несколькими прикрученными к полу столами и лавками, там подметал пыль то ли наемный работник, то ли кто-то из пациентов. Я не разглядел — санитары сильно разогнали каталку, нисколько не беспокоясь, что любое случайное столкновение неминуемо перевернет ее набок.
Тишину клиники вдруг прорезал протяжный вопль, но никто не обратил на крики буйного пациента ни малейшего внимания. Джек спокойно распахнул дверь с табличкой «Лаборатория», а Люсьен втолкнул каталку в залитое ярким сиянием электрических ламп помещение и спросил:
— Куда ставить, доктор?
— Вплотную к генератору, — указал Эргант на массивное устройство в углу комнаты. — И зафиксируйте пациента ремнями.
Санитары выполнили распоряжение и покинули лабораторию, тогда врач приблизился к каталке и с тяжелым вздохом покачал головой.
— Подкуп персонала — это плохо, очень плохо, — осуждающе проговорил он.
— Плохо? — оскалился я. — Я просто хочу связаться с родными! Это запрещено?
— Любое общение с внешним миром возможно лишь с санкции заведующего отделением, а профессор Берлигер полагает, что сейчас это не пойдет вам на пользу.
— Чушь собачья!
— Таковы правила. В следующий раз простым предупреждением дело не ограничится.
Я рассмеялся.
— И что вы сделаете? Оставите меня без сладкого?
— Мы не столь снисходительны к нарушителям дисциплины! — веско ответил доктор Эргант и наполнил какой-то остро пахнущей анисом жидкостью железную кружку с обколотой эмалью. — Вам надо выпить это лекарство!
— Что за дрянь? — спросил я, но врач не посчитал нужным ответить.
Расчетливым движением он влил содержимое кружки мне в рот, и я едва не подавился, глотая воду с горьковато-анисовым привкусом незнакомой микстуры.
Затем доктор Эргант взглянул на вытащенные из кармана часы, отошел к столу и принялся что-то писать. Видимо, заполнял медицинскую карту.
— Зачем меня привязали? — окликнул я его. — Я же парализован!
— Всему свое время, — ответил врач, не отрываясь от своего занятия, и ничего больше не сказал. На разговоры с пациентом он настроен не был.
Приподняв голову, я принялся рассматривать заставленную оборудованием лабораторию, и в глаза сразу бросились банки с заспиртованными внутренними органами на полках и хирургический стол в углу с облицованными белой кафельной плиткой стенами и полом. На миг почудилось, будто угодил в логово безумных ученых-вивисекторов из какой-нибудь бульварной книжонки, но нет, логовом безумных ученых эта лаборатория не была. Это был «Готлиб Бакхарт».
Лишенную окон комнату освещали электрические лампы, и чем сильнее шумело в голове после влитой в меня микстуры, тем ярче и пронзительней становилось их сияние. Я сощурился и постарался разглядеть приборы у противоположной стены, но застекленные окошки с неподвижными стрелками, многочисленные переключатели, витки кабелей и цепи электрических банок ничего мне не говорили.
А потом распахнулась дверь, и к нам присоединился профессор Берлигер.
— Пациент готов? — с порога поинтересовался он.
— Да, профессор.
— Уже дали ему состав?
Доктор Эргант взглянул на карманные часы и сообщил:
— Четыре минуты назад. Перорально.
— На голодный желудок? Тогда не будем терять времени!
Профессор Берлигер снял и убрал пиджак на вешалку, взамен накинул на плечи белый халат. Потом он хрустнул костяшками длинных тонких пальцев и, наконец, обратился ко мне:
— Вы, должно быть, сейчас ужасно напуганы, но уверяю — бояться совершенно нечего. Пройти курс лечения — в ваших собственных интересах.
Я промолчал. У меня были большие сомнения в искренности профессора.
Того мое молчание всецело устроило.
— Вы глубоко больны, — продолжил он свой монолог. — Вы больны с самого рождения, но не отдавали и до сих пор в полной мере не отдаете себе в этом отчет. Ваше сознание поражено тяжелым психическим расстройством, и мой долг — вернуть вам ясность мысли и трезвость рассудка. Не только вам, но и всем остальным сиятельным!
— О чем вы?! — опешил я.
— Традиционно считается, что корень бед сиятельных заключен в их крови. Будто именно в ней растворен некий яд, наделяющий людей противоестественными способностями. Увы, это не так! Опыты по полной замене крови сиятельных на кровь нормальных людей успехом не увенчались. Равно как не привело ни к каким результатам и обратное переливание крови. И ни одной научной лаборатории, ни одному ученому-естествоиспытателю до сих пор так и не удалось выделить из крови сиятельных некую уникальную составляющую! А почему? Ответ прост: дело вовсе не в этом!
Щеки профессора раскраснелись, сейчас он походил на истосковавшегося по лекциям университетского преподавателя. И хоть вещал Берлигер о каких-то немыслимых, просто запредельных вещах, но ни в малейшей степени не смущался тем, сколь безумно звучат его слова.
— Но если не кровь, тогда что? — продолжил профессор. — Ответ может быть только один: мозг! Дело в человеческом мозге, этом кладезе самых невероятных загадок! Именно там скрывается проклятие сиятельных!
Тут я не выдержал, приподнял голову и оборвал этот дьявольский монолог:
— Нет никакого проклятия! Оставьте меня в покое!
Доктор Эргант взял отложенные на край стола часы и сделал в медицинской карте какую-то лаконичную пометку.
Профессор Берлигер только покачал головой.
— Вы ущербны и даже не понимаете этого. Сиятельные — рудимент ушедшей эпохи. Квинтэссенция всего антинаучного, что только есть в этом мире. Сиятельные отравляют наше общество и тормозят движение по пути прогресса. Одним только фактом своего существования они смущают неокрепшие умы и толкают их на путь мистицизма.
— За такие слова и в тюрьму угодить недолго. Третий департамент…
— Все здравомыслящие люди в той или иной степени разделяют эти воззрения! — резко перебил меня профессор. — У нас хватает единомышленников даже в полиции! И не стоит угрожать мне Третьим департаментом, в отличие от многих других, я категорически не приемлю идею физического истребления сиятельных. И дело не в ложном гуманизме, а в необходимости найти научный подход решения этой проблемы. Убить легко. Вот только убийство не поможет отыскать истину, не даст ключ к загадкам мироздания! Это примитивно, в конце концов! — Берлигер натянул резиновые перчатки и вздохнул. — Ваша роль в моих научных трудах будет по достоинству оценена, можете не сомневаться. Вам это должно льстить. Когда за эти исследования впоследствии мне вручат Нобелевскую премию, будьте уверены — я не забуду упомянуть с высокой трибуны ваше имя.
— Идите к черту!
Профессор прикрыл свое лощеное лицо марлевой повязкой и негромко рассмеялся.
— Это была шутка. Но вам не о чем волноваться. Моя цель — излечить, а не навредить.
— Поищите других подопытных кроликов!
— В вашем случае стоило упомянуть подопытных крыс! — резко бросил в ответ Берлигер. — И чего вы так всполошились? Вы ведь верите в бессмертие души, правильно?
— Верю, — подтвердил я, пересиливая подкравшуюся вдруг сонливость.
— Так что тогда вам до смертной плоти? Вашей пресловутой душе электромагнитное излучение не повредит, ведь так?
— Сложно повредить тому, чего не существует, — неприятно рассмеялся доктор Эргант, поднимаясь из-за стола.
Профессор погрозил ему пальцем и вновь обратился ко мне:
— Вы и в Создателя верите? В рай и ад? В ангелов небесных и Спасителя?
— Верю, — упрямо ответил я.
— Какая незамутненность сознания! — покачал головой Берлигер и предупредил коллегу: — Непременно отметьте этот момент в медицинской карте. Необходимо оценить, как скоро скажется лечение на пациенте со столь серьезным расстройством критического мышления.
— Непременно отмечу, профессор, — пообещал доктор, взял расческу и ножницы и принялся остригать мне волосы.
— Какого дьявола вы творите?! — возмутился я, но мой возглас попросту проигнорировали.
— Какой метод изберем на этот раз, профессор? — поинтересовался Эргант.
Берлигер бросил возиться с эластичными лентами с железными контактами, от которых к генератору уходил моток изолированных проводов, ненадолго задумался и решил:
— Электрическая стимуляция не дает должного эффекта, на этот раз попробуем магнитное излучение.
— Как и прежде, сосредоточимся на задней части средней фронтальной коры?
— Да, посмотрим, какие результаты даст подавление активности этого участка вкупе с более интенсивным медикаментозным воздействием.
Глаза слипались, лаборатория раскачивалась и тонула в сером мареве, но, прежде чем провалиться в глубокий сон, я ощутил, как на голову мне нацепили странную конструкцию из эластичных лент и железных блях, которую подготовил профессор.
Миг спустя я провалился в сон и вновь очутился посреди выжженной серным дождем степи, но едва неподалеку возник уже знакомый безликий силуэт, как реальность сновидения задергалась, перекрутилась и обернулась сотканной из электрических разрядов пустотой.
Меня начали лечить от самого себя…

Очнулся я под скрип расшатанного колесика больничной каталки. Но разбудил меня не этот противный звук, а сильный озноб. Пока пребывал в бессознательном состоянии, меня успели вымыть, и теперь больничная рубаха липла к мокрому телу, было холодно и неприятно.
Что именно послужило поводом для водных процедур, я не знал, но электрические разряды вполне могли вызвать опорожнение мочевого пузыря или кишечника.
Разряды! Я вспомнил о навязанном мне лечении и шумно выдохнул. Вот дьявол!
Дьявол! Дьявол! Дьявол!
Меня ведь так до смерти залечат! А если и не до смерти, из клиники точно не выпустят, вне зависимости от того, увенчается эксперимент безумного профессора успехом или нет.
Надо что-то делать. Надо…
Но пока все, что я мог, — это лежать на каталке. Еще мог дышать и моргать, говорить и слушать. Думать. Чего я не мог — так это встать и пойти. И даже воспользоваться собственным талантом был больше не в состоянии: морфий и лекарства лишили меня ясности мышления, голову словно затянул непроглядный туман.
В палате санитары привычно ухватили меня, чтобы переложить на койку, но на этот раз пальцы Джека неожиданно разжались, и я со всего маху рухнул спиной и затылком на каменный пол. Больно не было, только с шумом вырвался из легких воздух.
Люсьен в сердцах отпустил мои ноги и мрачно уставился на рыжего напарника.
— Завязывай! — потребовал он.
— А что такое?
— Без меня. Понял?
— Как скажешь…
Санитары вновь взяли меня за руки и за ноги и переложили на койку, потом вытолкнули каталку в коридор и двинулись ко второму пациенту.
— Нет! — крикнул тот, срываясь с койки, забился в дальний угол и закрылся руками. — Нет! Электричество — дьявол!
Парни легко повалили умалишенного на пол, упаковали в смирительную рубаху и лишь после этого сняли ножные кандалы. Мой сосед отчаянно сопротивлялся, но против двух дюжих санитаров у него не было ни единого шанса, и вскоре его проволокли на выход.
И тогда в глаза бросилось то, на что раньше просто не обращал внимания: в бритую голову бедолаги были вживлены металлические электроды, кожа вокруг которых покраснела и гноилась.
— Электричество — дьявол! — надрывался псих, некогда бывший сиятельным, и я с содроганием понял, что он не так уж и далек от истины.
В моем случае милости от электричества ждать и в самом деле не приходилось.
Всеблагое? Скорее уж карающее…
Захлопнулась дверь, лязгнул запор, и я остался в одиночестве. Закрытая решетчатым плафоном лампочка под потолком вдруг замерцала, словно сеть перегрузил какой-то мощный прибор, и стало ясно, что это настиг соседа его электрический демон…

На следующий день я проснулся с гудящей головой, жуткой болью во всем теле и не менее жутким голодом. Проснулся не от обычного уже бормотания соседа, а из-за выдохнутой в лицо струи вонючего папиросного дыма.
— Вот человек со связями и покурил, — добродушно улыбнулся рыжий Джек, но глаза его остались злыми и холодными. — А теперь самое время позавтракать.
Санитар начал кормить меня с ложечки, да так неловко, что вскоре подушка промокла от попадавшей мимо рта баланды. Вчерашнее падение вовсе не было случайным, выродку просто нравилось изводить меня. А я… из-за жуткой головной боли я даже не мог дотянуться до его страхов!
После завтрака меня вновь повезли в лабораторию. Все было как вчера, только теперь холл оказался заполнен пациентами. Умалишенные поглощали больничную еду в полной тишине, большинство из них были с забинтованными головами.
И тогда я понял, что рано или поздно профессор трепанирует череп и мне.
От осознания этого к горлу подкатил комок тошноты, а сердце застучало часто-часто, да так и колотилось как безумное всю дорогу до самой лаборатории. Унялось лихорадочное сердцебиение, лишь когда доктор Эргант закрепил на моей голове громоздкую конструкцию из кожаных лент и металлических пластин. Сверлить череп пока не стали.
Но как долго профессор будет воздерживаться от лоботомии, я не знал и знать не мог. И эта неопределенность пугала. Меня вообще много что пугало в этом проклятом месте.
— Ремни, — напомнил профессор Берлигер ассистенту, когда тот подсоединил провода к электрическому генератору.
Врач спохватился и сноровисто закрепил прочными крепежами мои запястья и лодыжки. И тогда я увидел синяки.
Затягивали ремни не слишком сильно; только лишь из-за них появиться подобные отметины на коже никак не могли, а значит, я дергался. Дергался под разрядами электрического тока, словно и не был парализован…
Додумать до конца я эту мысль не успел: доктор Эргант влил мне в рот вчерашнее лекарство, мысли сразу начали путаться и стали слипаться глаза. Сегодня микстура подействовала несказанно быстрее, нежели вчера.
— Верите в воскрешение из мертвых? — с нескрываемой усмешкой спросил профессор Берлигер.
— Всем сердцем, — наперекор всему ответил я, уплывая в наркотическое забытье.
— Доктор Эргант, напряжение… — послышалось из неведомой дали, и мой сон в один миг исчертили ослепительные разряды молний.

4

На процедуры меня возили дважды в день, утром и вечером. Пичкали лекарствами, стягивали голову кожаными ремнями с металлическими бляхами и подавали на них напряжение. Мой череп, в отличие от головы бедного соседа, пока остался в неприкосновенности, и даже до ожогов дело доходило лишь изредка. Полагаю, случалось это, когда профессор терял терпение и приказывал ассистенту увеличить напряжение до предела.
Всякий раз во время электротерапии мышцы дергались и тряслись, да так, что на запястьях и лодыжках оставались ссадины и кровоподтеки от ремней. Обычно судороги продолжались еще какое-то время после этих дьявольских процедур, и тогда у меня получалось сжать и вновь распрямить мизинец левой руки.
Сжать и распрямить. Сжать и распрямить. Сжать и распрямить.
Вскоре это стало получаться уже без всяких судорог, и долгими бессонными ночами я возвращал себе контроль над собственным телом.
Мизинец, безымянный, средний.
Указательный и большой.
Запястье.
Понемногу удалось восстановить подвижность всей левой руки, но дело продвигалось чрезвычайно медленно, и у меня не было никакой уверенности, что успею довести задуманное до конца, прежде чем свихнусь или окончательно разочарую профессора. Но я старался. Старался, старался и старался.
В остальном все было плохо. Нутро грызла боль, полностью пропал сон, на душе было тоскливо и мерзко. Выбравший меня своей жертвой рыжий санитар всякий раз выдумывал новые пакости, и уверен — лишь интерес ко мне профессора останавливал Джека от побоев. А так дело ограничивалось унизительными щипками и пощечинами, да еще пилюли этот поганец заталкивал мне в рот не по одной, а сразу все, с довольной улыбкой наблюдая за судорожными попытками их проглотить.
Худшее было впереди, я знал это наверняка. Некоторые люди просто не могут вовремя остановиться. Стоит им почувствовать свою власть над кем-то, и они давят и давят, пока не уничтожат жертву до конца, не раздавят и не сотрут в порошок. Или не получат в бок заточкой, но в моем случае исход был очевиден.
Еще недавно я с легкостью бы переломал подлецу все кости или докопался до самых потаенных его страхов и раздавил морально, но, к ужасу моему, лечение профессора чем дальше, тем больше приносило свои плоды. Я уже не мог управлять своим талантом сиятельного и даже не чувствовал его. Хуже того — я сам мало-помалу становился кем-то другим.
Когда человек теряет веру, он не выходит на многолюдный перекресток и не кричит Создателю, что его нет. Он просто начинает задумываться о том, как глупо и нелепо просвещенному человеку верить в нечто неуловимое для его органов чувств или новейших измерительных приборов.
Апостол Фома не смог вложить персты в раны Христа и все же преодолел свои сомнения без всякого материального подтверждения. Но над ним затмевали небеса своими крыльями падшие, а у меня не было ничего, кроме детских воспоминаний.
Они и помогали удержаться на самом краю. Дед и отец читали мне Новый и Ветхий Завет, пересказывали заповеди, объясняли на их примере, что есть хорошо, а что есть плохо. Если я откажусь от своей веры, разве это не станет предательством?
Предателем я быть не хотел.
И этой малости доставало, чтобы не впасть в отчаяние. Маленький огонек старых воспоминаний раз за разом разжигал костерок веры. Я отходил от края пропасти, но всякий раз после электротерапии вновь стоял на прежнем месте и глядел в бездну.
Уверен, и мои глаза стали совсем прозрачными, как у одержимого электрическим дьяволом соседа. Просто не было зеркала, чтобы убедиться в этом наверняка.
Впрочем, сосед по палате сдавал еще быстрее меня. Не знаю, какие опыты проводил над ним профессор, но со временем от бедолаги остался лишь обтянутый кожей костяк.
— Электричество — дьявол! — твердил и твердил он, словно вживленные в голову электроды не давали ему помыслить ни о чем другом.
Я старался не привлекать к себе его внимания. А когда забывался и начинал говорить что-то вслух, умалишенный приходил в ярость и бился в истерике. Как бился в истерике всякий раз, когда санитары выволакивали его на процедуры.
Однажды я спросил:
— Какого цвета электричество?
— Дьявол! — привычно отозвался умалишенный.
— Цвет! Ты видел его цвет?
— Дьявол! Дьявол! Дьявол!
И хоть талант сиятельного покинул меня, я не преминул воспользоваться фобией соседа.
— Видел, как сверкают в небе молнии? Яркие росчерки на темном фоне? Молнии — это электричество. У электричества цвет молний, — проникновенно произнес я. — Оно огненно-желтое, янтарно-рыжее. Электричество сияет расплавленной медью. Вот его цвет.
— Дьявол… — тихонько выдохнул умалишенный.
С тех пор я рассказывал ему об электричестве каждую ночь.
Спать я почти перестал, просто не мог забыться полудремой дольше чем на пару минут и обычно до самого утра разминал левую руку, которая повиновалась все лучше и лучше, а заодно общался с сокамерником. Вскоре он точно знал, как именно выглядит его дьявол. Меня это вполне устраивало.

Труднее всего было не выдать себя санитарам. Не шевельнуться, когда тебя не слишком-то аккуратно перекладывают на каталку, не ухватиться за койку, в очередной раз падая на пол, не дернуть рукой, закрываясь от тугой струи холодной воды.
Но я справлялся. Я не собирался подыхать в «Готлиб Бакхарт».
Меня ждали великие свершения. Я верил в это изо всех сил.
А еще вспоминал Лилиану и гадал, как она восприняла мое исчезновение. Решила, что я бросил ее и сбежал от свадьбы, или поняла, что случилась беда? Я уповал на второй вариант. Иногда тоска наваливалась с такой силой, что останавливалось сердце, но раз за разом оно начинало биться вновь, и всякий раз тогда казалось, что это именно вера Лилианы поддерживает во мне жизнь.
Да так, наверное, оно и было…

Удача улыбнулась совершенно случайно. Тот день начался даже хуже остальных — под утро я забылся в полудреме, а потом долго не мог понять, кто я такой и где нахожусь. Сердце билось с долгими перерывами, казалось, будто с левой стороны груди под ребрами находится одна лишь пустота. И даже мягкое касание веры Лилианы больше не могло согреть.
— Спекся человек со связями, — обратил внимание на мое состояние рыжий Джек.
— Нам легче, — только и хмыкнул Люсьен.
Вдвоем они переложили меня на тележку и только выкатили из камеры, как подвал огласил металлический перезвон тревожной сигнализации. Сжимая в руках электрические дубинки, мимо нас пронеслись два охранника, но почти сразу они прошли обратно уже без всякой спешки.
— Порядок, — сообщил один из них Люсьену. — Можете идти.
Меня покатили в лабораторию, и очень скоро навстречу попались незнакомые санитары, которые тащили носилки с накрытым простыней телом. Выглядывавшая из-под материи рука с неровно перерезанным запястьем безвольно моталась при каждом их шаге.
Кто-то соскочил…
В итоге на процедуру мы опоздали, и профессор Берлигер не преминул устроить санитарам разнос. В коридор те выскочили словно ошпаренные.
— Никакой ответственности! — возмущался заведующий отделением, направив мне в глаза луч электрического фонаря.
Читавший газету доктор Эргант промычал нечленораздельное согласие, а потом сообщил:
— С тех пор, как ее высочество две недели назад упала в обморок прямо во время приема, на публике она больше не появлялась. Ходят слухи, принцесса до сих пор пребывает в бессознательном состоянии.
— Состояние здоровья ее высочества оставляет желать лучшего, — подтвердил профессор.
— Кома?
— Вероятно. Но я воздерживаюсь ставить диагнозы на основании газетных статей и непроверенных слухов. И вам того же желаю.
— Разумеется, профессор. Разумеется, — смутился доктор Эргант.
Спроси кто меня — я бы сказал, что никакая это не кома, а попросту перестает биться пересаженное принцессе сердце. Мое вымышленное сердце.
Из-за электротерапии талант сиятельного донельзя ослаб, и я больше не обладал возможностью с помощью силы воображения воплощать в реальность образы из своей головы. И потому с теми, кто зависел от меня целиком и полностью, сейчас должны были твориться страшные вещи. Кронпринцесса Анна, Елизавета-Мария, тот же лепрекон…
— Нужен регент, новое правительство, перемены! Империя от этого только выиграет! — веско объявил профессор, повернулся ко мне и улыбнулся, но не по-доброму, а скептически, с неприятной ухмылкой. — А вы? По-прежнему верите в иудейские сказки?
Я промолчал, но Берлигер в ответах и не нуждался, каждую нашу встречу он первым делом оценивал состояние моих глаз и непременно заносил результаты в свой рабочий блокнот.
Я мог из чистого упрямства сохранить свою веру, но не в моей власти было продолжать остаться сиятельным. Электротерапия день за днем превращала меня в обычного человека, и поделать с этим ничего было нельзя.
— Надо увеличить содержание активного вещества! Дополнительное воздействие на головной мозг снимет природную защиту и ускорит электромагнитное воздействие, — объявил профессор и посмотрел на увлекшегося чтением ассистента. — Доктор Эргант, где препарат? Вы приготовили его?
Врач поспешно отложил газету, на его широком лице промелькнуло смущение.
— Да-да, сейчас…
Но профессор Берлигер был человеком действия, промедления выводили его из себя. Досадливо фыркнув, он схватил со стола стеклянный стакан и принялся собственноручно отмерять в него какие-то порошки. Потом долил из графина воды, накапал опиумной настойки и стал яростно размешивать получившуюся суспензию мерной ложкой. Раствор быстро светлел, обретая привычную прозрачность.
Все это время доктор Эргант наблюдал за его манипуляциями с видом побитой собаки. У него даже не хватило смелости сообщить профессору, что для приготовления препарата тот использует его собственный стакан. Сам врач всегда пользовался в этих целях железной кружкой.
Оценив прозрачность раствора, Берлигер кинул мерную ложку на стол и склонился над каталкой.
— Вкус может показаться немного непривычным, — предупредил он, поднося стакан к моим губам.
Так оно и оказалось. Резкая горечь обожгла язык и небо, и мне даже не пришлось изображать приступ тошноты. Зубы сжались сами собой, тонкое стекло хрустнуло и раскололось. Профессор отдернул руку, но было поздно: во рту у меня оказалось полно острых осколков. Приподняв голову, я закашлялся и выплюнул их себе на грудь; по больничной робе растеклось пятно кровавой слюны.
— Эргант! — обернулся профессор к ассистенту, и этого краткого мига всеобщей неразберихи хватило мне, чтобы выдернуть кисть из широкой петли кожаного ремня, спрятать меж пальцев самый крупный осколок и вернуть руку на место.
Окровавленные стекляшки быстро смахнули на пол и смыли в канализационный сток ведром воды, затем тщательно осмотрели мой рот и обработали порезанную губу. После этого была приготовлена новая порция микстуры, и все пошло своим чередом, за одним небольшим исключением: мои пальцы стискивали осколок стекла. И это обстоятельство меняло решительно все. Точнее — должно было изменить.

Той ночью я первый раз поднялся с койки. Не совсем поднялся, просто ухватился левой рукой за спинку, напрягся и заставил себя сесть. И пусть я сразу завалился вбок и уткнулся плечом в холодную каменную стену, радости моей это нисколько не омрачило. Еще недавно я не был способен даже на такую малость. Впрочем, и сейчас тело было словно ватным, ноги не слушались, а правая рука едва-едва шевелилась.
— Дьявол… — донеслось от соседа по камере.
Порезанные осколками стакана губы начали кровить, я сплюнул на пол красную слюну и шумно выдохнул.
— Да! Сегодня я расскажу тебе о дьяволе. О дьяволе и о том, как его убить…
На ночь лампы в палатах выключали, и освещением служила лишь тоненькая полоска света, проникавшая из коридора в щель под дверью. В прежние времена этого бы хватило с избытком, но сейчас я видел в темноте не столь хорошо, как прежде, поэтому долго водил пальцами по деревянной боковине кровати, выискивая подходящую трещину.
— Дьявол! — напомнил о себе сосед.
— Да-да! — успокоил я его. — Сейчас!
Зажатым в пальцах осколком стакана я начал углублять и расширять трещину, чтобы подцепить ногтями острую щепку сантиметров в десять длиной и отодрать ее от деревянной боковины. Любое неверное движение могло расколоть стекляшку, приходилось сохранять величайшую осторожность, и работа подвигалась медленно. Но впереди у меня была вся ночь. Вся ночь и разговор о дьяволе.

Следующий день прошел как обычно. Процедура с утра, непонятная маета до вечерней электротерапии, затем — отбой.
Завтрак, обед, ужин.
Пилюли. Вынос утки.
Отвращение.
А вечером, когда выключили свет, я не сумел заставить себя подняться с кровати, хотя намеревался оценить свои силы перед последним рывком. Просто лежал с открытыми глазами и бездумно смотрел в темноту.
Депрессия и меланхолия — это нормально, любой человек рано или поздно впадает в подавленное состояние духа, и большинство справляется с подобным состоянием без какой-либо помощи со стороны.
Другое дело — апатия, когда не просто ничего не желаешь делать, а вообще не видишь никаких причин для того, чтобы сдвинуться с места, лежишь и ждешь непонятно чего. И не думаешь даже, просто мысли сами собой крутятся в голове.
Завтра будет еще один день, ничем не отличимый от сегодняшнего. И послезавтра. И послепослезавтра. И еще. И так далее. А потом ты умрешь, и тебя не станет. Совсем.
Так чего ради вся эта суета?
Это очень страшно, если не хочется совсем ничего. Куда хуже, чем когда не можешь желаемого достичь. Так и с ума сойти недолго.
Или же — выздороветь и стать нормальным?
Верить лишь в то, что можно потрогать руками, и поклоняться могуществу науки?
Так ли это плохо на самом деле?
— Дьявол! — сказал мой безумный сосед. — Дьявол! Дьявол! Дьявол!
Я промолчал. У меня не было никакого настроения говорить сегодняшней ночью о дьяволе. И вообще говорить о чем бы то ни было.
— Дьявол добрался до тебя, — вдруг выдал сокамерник на удивление связную фразу.
И это было действительно так. Дьявол действительно добрался до меня.
Электричество — дьявол!
От этой мысли я расхохотался так, что свело ребра от боли.
Воистину говорят, безумие заразно, а теряя веру, человек не становится лучше, просто появляется дополнительное место для фобий и страхов.
«Свято место пусто не бывает», — уверял меня отец, а он понимал толк в подобных вещах.
Я не хотел терять рассудок, не желал становиться марионеткой в чужих руках, не намеревался сгинуть в крематории клиники «Готлиб Бакхарт», а от одной лишь мысли, что мой мозг поместят в банку с формальдегидом и станут показывать студентам, и вовсе накатывало самое настоящее бешенство.
И двигаться меня заставило вовсе не стремление чего-либо добиться, а элементарное упрямство. Иногда достаточно и этого.
— Дьявол! — сказал я, поднимаясь с койки. — Дьявол завтра умрет…

5

Всю ночь я не сомкнул глаз.
И дело было вовсе не в опасении потерять решимость и вновь поддаться апатии, просто не мог заснуть. Не знаю, что именно служило причиной изматывающей бессонницы — воздействие на мозг электротерапии или наркотическая составляющая медикаментов, но с самого начала лечения заснуть удавалось исключительно на процедурах. Ночами я, скорее, забывался в беспокойной полудреме и потому безумно устал, но ничего поделать с этим не мог.
Так что в ту ночь я не спал и ощущал себя приговоренным к повешению преступником, который гадает, выдержит его вес веревка или порвется. И станут ли вешать счастливчика второй раз — вот в чем был вопрос.
А утром лязгнул засов, распахнулась дверь, и в палату вошел рыжий Джек, на бугристом лице которого по обыкновению кривилась недобрая ухмылка. Люсьен втолкнул вслед за напарником каталку и уже ухватил меня за лодыжки, когда встрепенулся мой безумный сосед.
— Дьявол! — выкрикнул он и швырнул в рыжего санитара подушкой. — Электричество — дьявол!
Джек поднял подушку, но не стал кидать ее обратно, а вместо этого подошел к умалишенному и крепкой затрещиной повалил его на койку.
Я приподнял голову и спросил Люсьена:
— Какое сегодня число?
— Двадцать пятое, — машинально ответил тот.
От своего напарника санитар отвел взгляд лишь на миг, но именно в этот момент Джек вдруг сипло выдохнул:
— Ах-х-х!
У рыжего не было ни единого шанса. Одержимый электрическим дьяволом псих выждал, пока санитар развернется, и накинулся на него со спины. Джек попытался высвободиться, но пациент мертвой хваткой вцепился в халат.
Раз! Раз! Раз! — лихорадочно быстро начал он бить в шею жертвы заточенной щепкой, и по камере разлетелись красные брызги.
Люсьен рванул на выручку напарнику, но проход был перегорожен каталкой, и здоровяку пришлось протискиваться между ней и моей койкой. Я ухватил его за ворот и дернул на себя. От неожиданности санитар подался назад, и тогда я уверенно и жестко резанул его по горлу осколком богемского стекла.
Резанул лишь раз, но наверняка: сбоку от гортани, где и проходят основные кровеносные сосуды, вспоров сразу и кожу, и плоть. Из рассеченной артерии выплеснулась тугая алая струя.
Не теряя времени, я отбросил стекляшку и сдернул с потерявшего сознание санитара расстегнутый халат. По белой ткани расплылись редкие красные пятна, но меня это нисколько не расстроило.
Как нимало не взволновало двойное убийство. Просто не стоило загонять меня в угол, только и всего.
Натянув на себя халат, я спустился с койки и снял с пояса Люсьена связку ключей, а найденный в его кармане носовой платок повязал себе на голову, чтобы хоть как-то скрыть неровно остриженные волосы. Ботинки покойника оказались великоваты, но тратить время на их шнуровку не стал — пальцы правой руки толком не шевелились, в любом случае лишь потерял бы впустую время. А время было дорого.
Мой сокамерник продолжал исступленно бить обломившейся щепкой свою безжизненную жертву, я же ухватился за каталку, подтянулся и навалился на нее грудью, но даже так едва не сполз обратно на пол.
Собравшись с силами, я вытолкнул тележку в коридор, захлопнул за собой дверь и заковылял к выходу из подвала. Колени подгибались, а щиколоток и ступней я не чувствовал вовсе, и все же сумел разогнать каталку, не зацепив при этом ни каменных стен коридора, ни запертых дверей больничных палат.
Мерзкий скрип расшатанного колеса летел впереди меня и наждаком резал слух, но спина взмокла от пота, а сердце колотилось как сумасшедшее вовсе не из-за волнения, просто все силы уходили на поддержание заданного темпа.
Толчок. Толчок. Толчок.
Всю дорогу я полулежал на каталке и лишь на финишной прямой заставил себя выпрямиться, только опустил при этом голову, скрывая лицо.
Выглянувший на скрип колеса из своей каморки охранник поначалу ничего не заподозрил, упер руки в бока и приготовился отпустить колкость в адрес уже с самого утра замученного работой санитара, а когда спохватился, было поздно. Прежде чем он успел замахнуться дубинкой, я направил на него каталку и припечатал к стене.
Сознания крепкий дядька не потерял, но сильный удар в живот заставил его согнуться и выронить оружие. Охранник быстро оттолкнул от себя каталку, распрямился и отлип от стены, да только к этому времени я уже упал на колени и схватил прорезиненную рукоять полицейской дубинки.
— Брось! — приказал дядька; вместо этого я ткнул его дубинкой в пах.
Щелкнул электрический разряд, глаза охранника закатились, и он сполз по стене на пол. Я заволок его в служебную каморку и, сдернув с головы платок, нацепил себе на голову серое кепи с эмблемой клиники. Тужурку брать не стал: халат санитара скрывал мои голые ноги, а куртка была для этого слишком коротка.
Вернувшись в коридор, я закинул дубинку на каталку и покатил ее вверх по крутому пандусу, выбираясь из подвала. Но только отпер дверь и втолкнул тележку в широкий коридор первого этажа, как сразу послышался удивленный возглас.
— Куда?! — рявкнул охранник, которого не провел мой маскарад.
Он рванул рычаг тревожной сигнализации, раздался страшный трезвон. Я попытался повторить свой трюк и сбить парня с ног каталкой, но расстояние между нами было слишком велико, и охранник резким пинком оттолкнул от себя тележку, перевернув ее набок. Я повалился на пол следом, сразу взмахнул дубинкой, рассчитывая не столько зацепить противника, сколько отогнать, и вновь просчитался. Парень раскусил нехитрую уловку, выгадал момент и со всего маху врезал мне дубинкой по голове.
Удар пришелся по темечку, и сознание оставило меня еще раньше, чем затрещали электрические разряды…

Очнулся я в карцере с полом и стенами, обитыми толстым слоем белого войлока. Попытался пошевелиться, не смог и насмерть перепугался, что паралич вернулся, лишь после осознав, что попросту затянут в смирительную рубашку. Все тело затекло, голова раскалывалась от боли, а правый глаз заплыл и не открывался, но тем не менее я был жив.
Удивительно? С учетом убитых при побеге санитаров — да.
В пересохшем рту стоял вкус крови, дьявольски хотелось пить. Пить и дышать. Набрать полную грудь воздуха никак не получалось: то ли были сломаны ребра, то ли слишком туго затянуты завязки смирительной рубахи.
И все же я ни о чем не жалел.
Ни о чем…
А потом распахнулась дверь, и в карцер вошли два незнакомых санитара, у одного в руке была зажата электрическая дубинка, второй стискивал толстыми короткими пальцами стеклянный шприц.
Я попробовал подсечь ногой лодыжку парня с дубинкой, но тот легко уклонился и навалился сверху, прижимая к полу. Его напарник воспользовался шприцем, и белые стены немедленно закрутились, сливаясь в калейдоскоп безумных видений.
Резкие удары по почкам я почувствовал, уже проваливаясь в забытье.
— Сволочь! — выругался кто-то из санитаров, но могло и почудиться.
К этому времени вокруг меня уже раскинулась белая бездна, я парил в ней, парил и парил. Я стал центром мироздания. Был только я, все остальное потеряло всякое значение. Чертов морфий…
А потом меня потянуло куда-то вниз, и я рухнул к земле, словно повторяя свой давний прыжок из горящего дирижабля. Только теперь я несся, стремительно набирая скорость вплоть до самого конца, а удар оказался столь силен, что комья спекшейся земли разлетелись на сотни метров по выжженной огненным ливнем степи.
— Снова ты! — раздался безликий голос в моей голове.
Я неожиданно легко выбрался из огромной воронки, огляделся и увидел неподалеку знакомый белый силуэт.
— Как ты это делаешь? — последовал новый вопрос. — Как забираешься в мои сны?
— Это мой сон, — возразил я, с некоторой оторопью вступая в спор с собственным подсознанием.
— Вовсе нет, — возразил силуэт, повел бесплотной рукой, и в тот же миг сквозь корку спекшейся земли начала пробиваться молодая трава.
Не успел я и глазом моргнуть, как вокруг раскинулся зеленый луг.
— Это мой сон, — сказал силуэт, но я лишь покачал головой.
Трава почернела, цветы засохли, деревья зашуршали ломкими листьями.
Наступила ночь.
Теперь мы стояли в проклятом саду моего фамильного особняка, и единственным светлым пятном в округе был чуждый этому видению силуэт моего неведомого собеседника.
— Дьявольщина! — присвистнул он.
И столько прозвучало в его голосе удивления, что я не удержался и спросил:
— Кто ты?
— Сновидец, — последовал быстрый ответ. — А кто, черт побери, ты такой?
Я рассмеялся. Происходящее меня забавляло.
Морфий и воображение сиятельного — убойное сочетание.
— Хозяин этого сна, — ответил я, желая позлить собеседника.
— Нет! — отказался поверить тот в это заявление. — Я могу входить лишь в сны знакомых людей!
— Значит, мы знакомы, только и всего.
Силуэт ничего не ответил, прикоснулся к ветке мертвого дерева и черный лист в его пальцах моментально налился молодой зеленью.
— Знакомы? — медленно проговорил Сновидец. — Это невозможно. У меня не столь широкий круг общения, и я знаю все их кошмары наперечет.
Я оглядел воссозданный воображением сад и усмехнулся.
— А это не кошмар. Знаешь такое слово: «ностальгия»?
— Да, здесь слишком спокойно для кошмара, — признал силуэт. — И я больше не чувствую боли. Мне легко. Ничего не болит. Удивительно…
— Это все морфий, — сообщил я, наблюдая за тем, как в черном небе начинают расцветать всполохи далеких зарниц.
— Наркотики разрушают мозг, это чистое зло. Но иной раз боль бывает просто невыносима. Я буду иногда приходить в твои сны, хорошо?
— Приходить? — переспросил я, и вдруг ответы собеседника, будто кусочки мозаики, сложились в единое полотно. — Ты сиятельный?! — охнул я. — Ходить по сновидениям — твой талант?
— А ты догадлив! — рассмеялся Сновидец.
— Проклятье! — выдохнул я, не в силах поверить в собственную удачу, но прежде чем успел попросить об одолжении, на сад налетел стремительный вихрь. Он сорвал с деревьев черные листья, закрутил их вокруг меня ворохом электрических разрядов, и сон стал рассыпаться на отдельные куски.
— Нет, постой! — крикнул я, но меня уже вышвырнуло прочь.
Начался сеанс электротерапии.

По завершении процедуры и унизительного кормления бульоном через всунутый в пищевод шланг меня вернули в карцер. Просто зашвырнули с порога внутрь, наподдав напоследок коленом под зад.
Я так и остался валяться на обитом мягким войлоком полу. Меня ломало, во рту стоял горький привкус желчи. Взбешенный попыткой бегства профессор решил до предела увеличить длительность электротерапии, и это принесло свои плоды.
Мне было все равно. Не хотелось шевелиться, дышать, жить… Поэтому я просто лежал. Лежал и ждал вечера. Точнее — неизменного укола морфия.
Доза морфия была мне просто необходима.
И я ее получил.

Я стоял на вершине Кальварии и с высоты холма смотрел на незнакомый город.
Это не был Новый Вавилон, и за моей спиной не тянулась к небу ржавая железная башня. Три деревянных креста — вот и все, что было в этом сне. Неизменным остался лишь смог. Невысокие каменные дома тонули в сером мареве, будто в водах вышедшего из берегов Ярдена.
— Ты вернулся? — удивился Сновидец. — Уже?
— Как видишь.
— Хорошо. Жаль только, ты скоро умрешь.
Мне стало не по себе.
— Почему это? — возмутился я, хотя собирался спросить совсем о другом. — Почему я должен умереть?
— Сколько морфия ты принимаешь в день?
Я передернул плечами.
— Не важно! Можешь оказать мне одну услугу?
Белый силуэт встал рядом и взглянул на город. Полагаю, его взгляду открылась совсем иная картина. Порожденные наркотиком иллюзии крайне… изменчивы.
— Ты просишь об одолжении? Во сне?
— Да, прошу. Это странно?
— Необычно.
— Ты поможешь?
— Чего ты хочешь?
— Передать весточку одному моему знакомому, — пояснил я и с замиранием сердца уточнил: — Сделаешь?
— Ничего не выйдет, — покачал головой Сновидец. — Я не смогу попасть в сон человека, которого не знаю лично. Это невозможно.
— Дьявол! — выругался я. — Да забудь ты о снах! Просто пошли телеграмму! Я скоро рехнусь, если меня отсюда не вытащат!
— Откуда? — заинтересовался силуэт. — Откуда тебя нужно вытащить?
Я заколебался, но все же ответил:
— «Готлиб Бакхарт», тебе это о чем-нибудь говорит?
Сновидец рассмеялся.
— Психиатрическая клиника? Мне не доводилось слышать о тех, кто рехнулся в стенах этого заведения. Но ко многим возвращается рассудок именно там.
— Сделай это, — попросил я. — Сделай, и я заплачу. Назови свою цену!
До меня вновь донесся смех.
— Куда катится этот мир! Убийца-психопат предлагает мне деньги! Какая дьявольская ирония! Деньги — это последнее, в чем я нуждаюсь!
— Тогда я буду должен услугу.
На этот раз Сновидец не стал торопиться с ответом. Но в итоге лишь покачал головой.
— Увы, — проговорил он с нескрываемой печалью. — Я не способен помочь тебе. Я не могу проснуться. Сны не отпускают меня. Мы оба в ловушке, мой безумный друг.
— Тебе и необязательно просыпаться! Просто попроси кого-нибудь отправить телеграмму. Ты ведь Сновидец! Ты можешь зайти в чужой сон!
Силуэт человека медленно кивнул.
— Могу, — признал он. — И, если сделаю это, ты будешь должен мне услугу.
Я кинул взгляд на далекие всполохи молний и быстро сказал:
— Все что угодно!
— Все? Даже если придется кого-то убить?
Я заколебался, и Сновидец меня поторопил:
— Ну же! Решайся! Да или нет?
— Да, дьявол! — выкрикнул я. — Я убью, если понадобится! Убью!
— Поклянись!
Собеседник протянул мне свою светящуюся руку, я принял ее и сказал:
— Клянусь!
И сразу ощутил пронзившую сновидение дрожь.
— Ты не сможешь передумать.
— Проклятье! Я же поклялся!
— Ты поклялся, — подтвердил Сновидец и под гул налетевшего урагана спросил: — Кого надо известить?
— Его зовут Рамон Миро, — ответил я и по памяти продиктовал адрес бывшего напарника. — Он получит пятьдесят тысяч, пусть только вытащит меня отсюда!
— Как тебя зовут?
— Лев. Скажи, это Лев!
С неба начали срываться ослепительные разряды молний, я выкрикнул:
— «Готлиб Бакхарт», Берлигер, карцер! — а потом земля ушла из-под ног, и началось бесконечное падение в бездну.

6

Полагаете, будто к безумию ведут отчаяние и безнадега? Отнюдь. Отчаяние приводит к отчаянным поступкам, а безнадега придает им суицидальный характер.
К безумию ведет неопределенность. Когда не остается ничего определенного, когда начинаешь сомневаться во всем, даже в собственном рассудке.
«Вел я беседы с настоящим Сновидцем или общался с собственной галлюцинацией?» — вот что занимало меня, когда после вечерней электротерапии меня вновь заперли в карцере.
Окончательно я свихнулся из-за убойных доз морфия или действительно заключил сделку с другим сиятельным? Этот вопрос все крутился и крутился в моей голове, а стоило лишь уверить себя в реальности произошедшего, и сомнения наваливались с новой силой. Они рушили сосредоточенность и толкали в пучину неуверенности. До безумия оставался один крохотный шажок.
Собравшись с силами, я поднялся на ноги и принялся вышагивать по упругому войлоку из одного угла карцера в другой. Перетянутое смирительной рубашкой тело затекло, рук я давно не чувствовал, и, сколько ни пытался расправить плечи, желая ослабить завязки, эти попытки ни к чему не привели. Разве что начала пробиваться через наркотическое оцепенение боль от свежих побоев и старых ран.
Очень скоро колени подкосились от усталости, и я повалился на войлок. Закрыл глаза и попытался уснуть, но не сумел даже задремать. Слишком сильно перекроили сознание эксперименты профессора Берлигера, слишком много и часто кололи последние дни морфий.
Кости крутило, суставы ломало, нестерпимо хотелось пить. Смирительная рубашка насквозь пропиталась соленым потом, дыхание стало прерывистым и неровным. И адски раскалывалась голова. Сейчас я легко отрекся бы от чего угодно за стакан воды и пару глотков опиумной настойки, но никто не собирался меня ни в чем убеждать.
Знаете, почему дьявол не покупает человеческие души? Да просто они, как перезрелые яблоки, падают к его ногам! Мы сами — худшие враги самим себе, и самые лучшие искусители — тоже мы сами. Нет такой мерзости, которой человек не выдумал бы оправдания.
Чувствуя, как овладевает сознанием безумие, я перевалился на бок, уперся лбом в стену и поднялся на колени. Меня немедленно вырвало, ребра свело от боли, но зато слегка прояснилась голова. Я отодвинулся от забрызгавшей войлок рвоты и продолжил стоять на коленях. Просто стоял, не молился, нет.
Но не молился не оттого, что бесповоротно лишился веры; просто молиться надо по велению души, глупо просить о чуде в безвыходной ситуации. Чудес не бывает. Я знал это наверняка.
«Чудес не бывает», — так думал я, когда в коридоре послышались взволнованные голоса, а потом с лязгом распахнулась дверь карцера, и меня ослепил луч мощного электрического фонаря.
Но мнения своего я не переменил. Я не верил в чудеса. Я верил в сделки.
Только бы это не оказалась сделка с дьяволом…
— Вот он! — объявил доктор Эргант. — Но мы не можем его вам отдать. Пусть он и преступник, сюда он помещен по решению суда!
В следующий миг выряженный в полицейский мундир Рамон Миро толчком в спину запихнул врача в карцер и нацелил на сопровождавшего его санитара выдернутый из кобуры револьвер.
— Заходи! Пикнешь — пристрелю!
Парень повиновался.
— К стене! — приказал Рамон, и работники психиатрической лечебницы поспешно отступили вглубь карцера.
Автоматический револьвер «Веблей — Фосбери» четыреста пятьдесят пятого калибра, массивный и громоздкий, мог убедить воздержаться от глупостей кого угодно.
— Идти можешь? — спросил меня Рамон, не спуская глаз с пленников.
— Нет, — признался я.
— Тито, помоги ему!
Паренек в форменном плаще и фуражке с кокардой переступил через порог, и я качнулся вперед, поднимаясь с колен. Пошатнулся и не устоял бы на ногах, но племянник Рамона вовремя обхватил меня и выволок в коридор, где и оставил лежать на полу.
— Снимите смирительную рубашку! — потребовал я. — Быстрее! Рук не чувствую!
Тито ослабил завязки, и я замычал сквозь стиснутые зубы от боли, когда в пережатые руки начала возвращаться чувствительность.
— Стаскивай! — повторил я.
— Нам тебя еще мимо охраны проводить! — объявил Рамон, возвращая револьвер в кобуру. — На улице снимем!
— Проводить? Да кто нас выпустит?! С боем придется прорываться! — И, не став ничего слушать, я продолжил попытки сдернуть с себя ненавистное одеяние самостоятельно.
— Чертов упрямец! — выругался Миро. — Тито, да помоги же ты ему!
Племянник Рамона стянул с меня смирительную рубашку, обхватил за плечи и поставил на ноги, и я со стоном привалился к стене, хоть и прекрасно осознавал, что время утекает как вода сквозь пальцы.
— Нужна каталка, — сказал я, не в силах сдвинуться с места. — Каталка! Найдите каталку!
Рамон зло глянул на меня, но тут же щелкнул пальцами.
— Точно, каталка! Тито, помнишь, одна стояла в коридоре? Бегом!
Племянник крепыша убежал, громыхая подковками форменных сапог, а я перебрался по стене к двери карцера, открыл смотровое окошко и заглянул внутрь.
— Лео, ты что творишь?! — всполошился Рамон.
— Отстань! — отмахнулся я и улыбнулся пленникам. — Знаете, доктор, что я сейчас сделаю? Я отыщу керосин и спички. А потом вернусь. Не уверен, что войлок хорошо горит, но с керосином он полыхнет! Всех спалю! Все ваше змеиное гнездо!
Санитар тихонько заскулил от страха, а доктор Эргант побледнел как полотно, но сполна насладиться их ужасом не получилось. Рамон оттащил меня от двери и захлопнул окошко.
— Лео, скажи, что ты пошутил! — прорычал крепыш, лицо которого побагровело от гнева. — Мы на такое не подписывались!
Я не шутил. Я пугал. Но вдаваться в детали не стал и сполз по стене на каменный пол.
— Рамон, какой керосин? Окстись! Надо убираться отсюда!
Миро кивнул, но продолжил смотреть на меня с нескрываемым подозрением.
Он мне не доверял.
В этот момент по коридору разнесся скрип расшатанного колесика, и Тито загнал в наш закуток каталку. Спасители в четыре руки уложили меня на столь знакомое средство передвижения, а потом накинули сверху не слишком чистую простыню.
— Что за черт?! — опешил я.
— Уймись! — приказал крепыш. — Побудешь немного мертвецом, от тебя не убудет!
И мы отправились в путь. Если кто-то из встречных санитаров и докторов и обращал внимание на невесть что позабывших в клинике констеблей, с расспросами они к стражам порядка не приставали. И лишь дежуривший на выходе из блока охранник поинтересовался:
— Это еще что такое?
— Да буйный ваш, — зевнул Рамон. — Который двух санитаров порезал.
— Этот? — озлобился охранник. — И что с выродком приключилось?
— Из смирительной рубашки выпутался, да и удавился, — невозмутимо поведал мой бывший напарник.
— Или помог кто, — подыграл ему племянник. — Ничего подозрительного ночью не видели, любезный? У нас этот персонаж по серьезным делам проходит. Могли помочь, могли…
— А я только на дежурство заступил! — быстро ответил дядька и зазвенел ключами, отпирая дверь, но засомневался: — Как же вы его без документов-то?
— Вот сейчас и оформим, — легко выкрутился Рамон Миро. — Заведующий отделением уже на месте, он все сделает.
— Профессор Берлигер? — протянул охранник. — А ведь и верно. Кто как не он…
Каталка дернулась, переезжая через высокий порожек пандуса, и я сдернул с лица простыню.
— Что еще? — прошипел Рамон, возвращая ее обратно. — Ну?
— На проходной без документов не выпустят. Дохлый номер.
— Там трое лбов, — припомнил Тито. — Все с револьверами.
Миро беззвучно выругался и остановился у двери кабинета Берлигера, в щель из-под которой выбивалась тоненькая полоска света.
— Пятьдесят тысяч франков или пять лет каторги. Выбирать тебе, — напомнил я, и мой бывший напарник, отбросив сомнения, вломился в кабинет профессора.
— Что вам угодно? — удивился заведующий отделением, который стоял перед вешалкой с длинным плащом в руках.
Прежде чем профессор успел поднять тревогу, Рамон с племянником скрутили его и засунули в рот откромсанный от белого халата рукав. И хоть Берлигер отчаянно извивался, на него очень споро натянули мою смирительную рубашку и оставили валяться на полу.
После этого Тито вернулся в коридор и не без труда, но все же втолкнул каталку в кабинет.
— Что теперь? — спросил он у дяди, который перерывал картотеку профессора.
— Карауль, — распорядился Рамон.
Вскоре крепыш отыскал мою больничную карту и, выложив на стол стопку каких-то бланков, принялся уверенными взмахами перьевой ручки выводить на черновике подпись заведующего отделением.
Я не утерпел и перегнулся с каталки к Берлигеру. У того задергался левый глаз.
— Знаете, чего я хочу, профессор? — спросил я тогда. — Я хочу вас убить. Но это было бы неправильно. Вы сейчас мне ничем не угрожаете…
— Лео! — одернул меня Рамон.
— Мы просто разговариваем! — отмахнулся я от бывшего напарника и вновь обратился к профессору: — И месть как мотив тоже не вполне годится. Вы ведь вылечили меня. Пусть нисколько этого не хотели, но электротерапия помогла справиться с параличом. Я ценю это. Поэтому не убью вас… сразу. Но однажды, когда вы будете возиться со своими приборами, я подойду сзади и воткну вам один провод в левое ухо, а другой — в правое. Не беспокойтесь, вы не умрете мгновенно. Я не поленюсь выяснить, какое напряжение способно поджарить мозг в… щадящем режиме. О, это будет чудесный эксперимент!
Тито хохотнул, и его дядя нервно вскинулся от стола.
— Тише вы!
— Профессор, запомните этот разговор. Когда-нибудь вы обернетесь, а…
— Да заткнись ты! — взбеленился Рамон. — Заткнись и не шуми!
Я замолчал, но не отказал себе в удовольствии воспроизвести характерный жест, проведя пальцем по горлу. Лицо профессора приняло оттенок свежевыпавшего снега, только еще слегка зеленоватый. Он мне поверил, и от легонького отголоска чужого страха на миг стало легче на душе, словно вновь пробудился мой талант сиятельного.
Но нет — не пробудился.
Дьявол! Да кто я теперь такой?!
— Уходим! — скомандовал Рамон, поднимаясь из-за стола. С собой он забрал мою медицинскую карту и собственноручно заполненный бланк о выписке пациента в связи со смертью от естественных причин.
Тито вновь укрыл меня простыней и выкатил в коридор, а Рамон Миро запер кабинет профессора и, обломив ключ в замке, с деловитым видом последовал за нами.

Никто из санитаров и уборщиков неладного не заподозрил. Глазеть — глазели, но с расспросами не приставали и тем более не пытались остановить. Старший охранник проявил едва ли больший интерес к покойнику и просмотрел протянутые Рамоном бумаги без всякой охоты.
— А где доктор Эргант? — только и спросил он, не определив в подписи заведующего отделением фальшивки.
— На утреннем обходе, — не растерялся Миро.
Больше вопросов у больничной охраны не нашлось. Тито выкатил меня на улицу и по узкому пандусу спустил тележку с крыльца.
— Быстрее! — прошипел Рамон и махнул рукой очередному фальшивому полицейскому у припаркованного на выезде со двора броневика. Тот немедленно подскочил к боковой дверце и распахнул ее настежь.
Порыв ветра сорвал простыню, но Тито не обратил на это никакого внимания и ускорился, изо всех сил толкая каталку к самоходному экипажу. Мелькнули огороженный высоким забором двор и мрачная громада основного здания психиатрической лечебницы, а потом Миро подхватил меня под мышки и втащил в кузов. Тито запрыгнул следом, и броневик под резкие хлопки порохового движка тронулся с места, быстро набрал скорость и выехал со двора психиатрической клиники.
Миг-другой, и мы покатили прочь по затянутому утренним туманом городу.
— Фух! — шумно выдохнул тогда Рамон и расстегнул жесткий воротничок мундира. — Лео, дружище, это не мое дело, но как тебя угораздило угодить в «Готлиб Бакхарт»? Проблемы с головой?
— Простое недоразумение, — не стал откровенничать я. — Я все улажу.
— Нисколько не сомневаюсь, — рассмеялся мой бывший напарник. — Куда тебя везти?
— А куда меня можно везти в таком виде? — ответил я, без сил разваливаясь на боковой скамье.
Рамон брезгливо скривился и признал:
— Да, пахнет от тебя не слишком хорошо.
— Ты сама тактичность.
— Поверь, Лео, я действительно очень тактичен. Видел бы ты себя со стороны!
Я только вздохнул.
— Вези меня к себе в контору. И узнай, где сейчас живет Альберт Брандт.
— Что насчет пятидесяти тысяч?
— Заплачу, как только встречусь с поверенным.
— Скажи, Лео, то решение суда было настоящим? — спросил вдруг Рамон. — Моран имеет к этому какое-то отношение? Стоит мне озаботиться поиском алиби?
— Забудь, — отмахнулся я. — Моран здесь ни при чем.
— «Готлиб Бакхарт»! — покачал головой крепыш. — Подумать только!
Я ничего не ответил. Броневик шел по заасфальтированной дороге мягко-мягко, и меня укачало. Но глаза не слипались, просто мутило. Когда колеса затряслись на брусчатке, а потом начали проваливаться в выбоины переулков фабричной окраины, стало легче, но и так вывернуло наизнанку, только выбрался из кузова на задний двор конторы Миро.
— Пить! — прохрипел я, выпрямляясь.
— Держи, — протянул Рамон мне пузатую фляжку.
Я надолго присосался к ней, остатки воды вылил себе на голову.
— Брр! — поежился из-за утренней прохладцы. — Как-то холодно для сентября!
— Лео, — как-то странно глянул на меня Рамон, забирая фляжку, — конец октября на дворе.
— Драть! — непроизвольно ввернул я любимое словечко вымышленного друга и попросил: — Согреешь пару ведер воды?
— Любой каприз за твои деньги! — усмехнулся крепыш и спросил: — Ты хорошо знаешь парня, которого прислал ко мне?
— К тебе кто-то приходил? — удивился я. — Это была не телеграмма?
— Нет, не телеграмма. Так ты его знаешь?
— Нет. А что?
— Мне он не понравился. Из благородных. От таких жди беды.
— Плохо, — пробормотал я. — Я должен ему услугу.
— Не хочу ничего знать, — отмахнулся мой бывший напарник и ушел греть воду, а я заполз на нижнюю ступеньку крыльца. Было холодно, но свежий воздух прочистил голову и прогнал тошноту. Стало легче.
Черт, да я словно второй раз родился!

Воду пришлось ждать чуть меньше четверти часа, и хоть за это время я изрядно озяб, но все же без колебаний стянул с себя больничную робу и с отвращением выкинул ее в кучу мусора. А потом, несмотря на бурые отметины свежих синяков, принялся остервенело тереть себя куском грубого мыла. Рамон поливал меня теплой водой.
— Здорово тебя отметелили. И худой, смотреть больно, — отметил он, когда я вытерся колючим полотенцем и надел застиранные до серости штаны и рубаху, слишком короткие для меня. — Есть хочешь?
— Нет. Водка есть?
— Только ром.
— Давай. И принеси два стакана.
— Я ром не пью.
— Тебе и не придется. Узнай, где живет Брандт.
Рамон помог мне подняться на крыльцо и провел в дом. Там он выставил на стол пузатую бутылку из темного стекла, потом принес два граненых стакана, а сам отправился наводить справки о поэте.
— Если что-то понадобится, проси у Тито, — предупредил он напоследок.
— Хорошо, — кивнул я, тяжело навалившись на рукомойник.
Посмотреться в зеркало над рукомойником я решился далеко не сразу, а когда переборол нерешительность и взглянул на отражение, то без всякого удивления встретил взгляд водянисто-прозрачных глаз. Не бесцветно-серых, как прежде, а просто-напросто стеклянных.
Профессор хорошо надо мной поработал. Даже слишком. Стоило удавить его, пока была такая возможность.
Я щелкнул выключателем, и комната погрузилась в полумрак, тогда немного отступила головная боль. Ноги безумно болели и едва двигались, я тяжело опустился на стул, наполнил из литровой бутылки граненый стакан и приложился к нему, глоток за глотком вливая в себя ром. Удержать в себе крепкий резкий алкогольный напиток удалось не без труда, но усилия того стоили. Очень быстро отступило напряжение, боль в избитом теле стихла, голову затянул мягкий туман.
Следующий глоток я сделал уже без всякого отвращения и не развалился даже, а растекся за столом. Затем до краев наполнил второй стакан, и сразу из дальнего угла погруженной в полумрак комнаты выдвинулась массивная фигура, с ног до головы закутанная в длинный просторный плащ. Лицо пришельца скрывала сгустившаяся под глубоким капюшоном тень, лишь двумя жгучими точками там горели светящиеся глаза.
Узловатые пальцы облапили стакан, и стекло жалобно скрипнуло под натиском изогнутых когтей. А потом чудовище влило в себя ром и звонко хлопнуло стеклянным донцем о столешницу.
— Драть, хорошо! — выдохнул мой вымышленный друг и сграбастал со стола бутылку. — Ну, малыш, за встречу!

Часть третья
Оракул. Сны и Сновидец

1

Люди меняются. Сначала взрослеют, потом стареют. Попутно толстеют, худеют, седеют и лысеют. Обычное дело.
Но нормальны подобные метаморфозы лишь для нормальных людей.
Вымышленные друзья не меняются, они на такое просто неспособны. Вымышленный друг существует исключительно в вашей голове, он плод излишне живого воображения, и не более того. Изменения происходят не с ним. Изменения происходят с вашим сознанием.
И если беловолосый коротышка-лепрекон превращается в жуткую химеру, чьи когти легко царапают стеклянный стакан, значит, у вас серьезные проблемы с головой. Проще говоря, вы чокнулись. Спятили. Двинулись. Пребываете не в своем уме.
Так подумал я, когда старый знакомец откинул с головы капюшон, но от комментариев воздержался. Вместо этого спросил:
— Где цилиндр потерял?
Альбинос знакомым жестом продемонстрировал мне средний палец с жутковатого вида когтем и одним махом осушил стакан рома.
— Дра-а-ать! — потряс он мощной головой, затем с прищуром глянул на меня и расплылся в ехидной улыбке. — А сам чего прическу поменял?
Я провел ладонью по неровно остриженной макушке, взял стакан, но пить не стал и посмотрел поверх него на собеседника. Тот перехватил мой взгляд и расплылся в страшноватой улыбке.
— И как я тебе?
— Уродом был, уродом и остался, — ответил я, изрядно, впрочем покривив при этом душой.
Пусть красавцем лепрекон не мог считаться и раньше, но в своем прежнем обличье страха ни у кого не вызывал. Сейчас же от одного взгляда на него дрожали поджилки и хотелось вжаться спиной в стену.
Горящие призрачным огнем глаза прятались под массивными надбровными дугами; зубы, казалось, не могли поместиться в широком лягушачьем рту. Узкие губы туго обтягивали их, оставляя торчать наружу длинные клыки. Островерхие уши плотно прилегали к голове, а приплюснутый нос совершенно точно не мог принадлежать человеку, да и короткий ежик белых волос, скорее, напоминал жесткую звериную шерсть.
И вместе с тем альбинос вовсе не казался отвратительным уродцем. Он словно вобрал в себя часть неземной красоты падшего, чье сердце сожрал, и внутреннее сияние сглаживало рубленые черты, смягчало их и превращало страшенную морду в заготовку, из которой искусный скульптор вполне мог изваять лицо Аполлона.
Я отхлебнул рома и покачал головой.
— Да нет, бред…
— На себя посмотри! — обиделся альбинос, выложил на стол сигару и уверенным движением когтя срезал кончик. На деревянной столешнице осталась глубокая царапина.
Зажав сигару меж толстых пальцев, Зверь закурил и выдохнул в мою сторону струю пахучего дыма. Сигара оказалась не из дешевых.
— Не хочешь спросить, что со мной не так? — прервал наконец затянувшееся молчание альбинос.
— Ветрянка? — пошутил я.
— Драть! — выругался Зверь и навис над столом. — Тебе в дурке начисто мозги промыли, малыш! Ты перестал верить. Ты перестал верить в меня, вот что со мной не так!
От табачного дыма заслезились глаза; я выдернул сигару из пальцев вымышленного собеседника и кинул ее в стакан с остатками рома. Та зашипела и погасла.
— В пять лет я начисто забыл о твоем существовании и не вспоминал о нем до совершеннолетия! Что же изменилось теперь?
— Сила! — рявкнул альбинос, соскочил со стола, и полы рваного плаща взметнулись, словно призрачные крылья. — Все изменила эта драная сила!
— Сила? — не понял я.
— Сила падшего!
— А зачем было есть его сердце?
— Зачем? — проскрежетал альбинос, и сияние его запавших глаза налилось мрачным багрянцем. — А ты знаешь другой способ уничтожить эту тварь раз и навсегда?
Я не знал.
— У меня просто не было выбора, — глухо произнес Зверь.
— А еще ты хотел жрать.
— Хотел, — признал альбинос и облизнул губы длинным розовым языком. — Драть! Знал бы ты, какое это искушение…
— Ближе к делу! — потребовал я. Из-за выпитого рома меня все сильнее мутило, и было совершенно непонятно, как долго получится оставаться в сознании.
Альбинос наставил на меня когтистый палец и потребовал:
— Прояви уважение! Я спас твою задницу!
— Ближе к делу! — повторил я, поднялся из-за стола и неровной походкой запойного пьяницы поковылял к рукомойнику. — Говори или проваливай!
Впрочем, мне уже все было ясно и так. Лепрекон проглотил слишком большой кусок силы, это его и подвело.
— Сила! — выкрикнул Зверь. — Она горит внутри! Она меняет меня! Превращает во что-то иное! А я не хочу меняться! Понимаешь? Драть! Не хочу!
— Спина сильно чешется? — спросил я, склоняясь над раковиной.
— Да, а что? — простодушно озадачился альбинос.
— Крылья растут.
— Дра-а-ать! — выдохнул Зверь, и в этом его возгласе послышался откровенный страх. Он все понял.
Меня вырвало; я включил воду и умылся.
— Не стоило тебе есть сердце падшего.
— А ты?! — рыкнул альбинос. — Как же ты сам? Ты ведь тоже ел! Рыжая стерва скормила его тебе целиком!
— Я человек, высшее творение, а ты лишь созданный моим воображением фантом. Я перестал думать о тебе, и ты должен был вернуться в небытие. Но не смог. Сила падшего подцепила тебя на крючок и удержала в реальности. Теперь она формирует твое обличье, не я.
— Так верни все назад! Я хочу стать прежним! — заголосил Зверь. — Я не хочу меняться!
— Никто не хочет. Но таков порядок вещей.
— Верни все назад! — потребовал альбинос. — Или добром это не кончится! Ты пожалеешь!
Я напился воды, завернул кран и выпрямился.
— Посмотри мне в глаза, — потребовал я, постучав указательным пальцем себя по виску. — Посмотри и скажи, что ты видишь. Точнее, чего не видишь!
Зверь шумно засопел, но промолчал.
— Талант! — подсказал я. — Меня лишили таланта! И с этим ничего поделать нельзя.
Но альбинос так не считал.
— Отыщи их, отыщи всех, — потребовал он. — Отыщи и запугай до смерти. Или просто убей.
— Думаешь, это поможет?
— О да! — расплылся в жутком оскале мой вымышленный друг. — Даже не сомневайся, малыш. Это всегда помогает.
— Не уверен.
— Не уверен? — нахмурился альбинос и вдруг выкрикнул: — Так проверь! Проверь и сделай прежним меня!
— Попробую.
— Драть! — выругался Зверь, схватил со стола стакан и со всего маху запустил его в стену. — Помоги, Лео, — попросил он. — Помоги, иначе долго я не протяну.
Я вернулся за стол и без сил плюхнулся на стул.
— Не все в моих силах.
Альбинос только фыркнул.
— После превращения, став иным, я приду за тобой, ты это понимаешь? — спросил он.
Я кивнул.
— Тогда оторви свою задницу от стула и начинай нас спасать!
Вместо ответа я выставил средний палец.
— Драть! — выругался альбинос, резко развернулся и в один миг растворился в тенях, словно его здесь и не было вовсе.
Или действительно не было, а все происходило исключительно в моей голове? Я не стал задаваться этим вопросом, навалился грудью на столешницу, подложил руки под голову и закрыл глаза.
Уснул? Нет, скорее, просто перестал существовать здесь и сейчас…

2

Рамон растолкал, когда солнце уже начало светить в неплотно занавешенное шторой окно.
— Лео! — подергал он меня за плечо. — Лео, очнись!
Я отлип от стола и огляделся по сторонам, не в силах сообразить, где нахожусь и каким образом тут очутился.
— Лео! — вновь дернул меня Рамон. — Ты в порядке?
— Нет, — коротко ответил я, поднялся из-за стола и на подгибающихся ногах поспешил к умывальнику. Напился из-под крана, смывая мерзкий привкус засахаренных слив, потом умылся и с надеждой посмотрел в зеркало, но чуда не произошло: глаза остались прозрачно-стеклянными.
— Тито сказал, ты разговаривал на два голоса, — задумчиво произнес Рамон. — Я не верю в историю о Джекиле и Хайде, но пойми меня правильно: в «Готлиб Бакхарт» просто так людей с улицы…
Крепыш осекся; я обернулся и увидел, что он смотрит на стакан с утопленной в остатках рома сигарой.
— Какого черта?! — охнул Рамон.
Я подошел к нему, ухватил за плечо и заглянул в глаза.
— Пятьдесят тысяч.
Грандиозная сумма моментально отвлекла приятеля от всех нестыковок и несуразностей. Он мотнул головой, досадливо поморщился и указал на дверь.
— Идем, я нашел твоего поэта. Он живет на улице Яблочкова. Это в центре.
Мы вышли на улицу, и я поежился из-за налетевшего ветерка. Было прохладно, в разрыве между плотными облаками проглядывало тусклое из-за смога осеннее солнце. И мне вдруг стало невероятно хорошо и спокойно. Никаких стен вокруг, никаких решеток. Небо, свежий воздух, солнце. Благодать. Даже голова закружилась…
— Дать тебе плащ? — предложил Рамон, который сменил сержантский мундир на брюки и пиджак неброской коричневой расцветки.
— Пистолет дай, — попросил я, спускаясь с крыльца.
Рамон Миро шумно засопел, и на красноватом скуластом лице отразились охватившие его сомнения.
— Мы тебя довезем, — напомнил он.
— Довезете, — кивнул я и навалился на ограждение крыльца. — Но пистолет все равно не помешает.
— Я больше не держу дома арсенал, — отказал крепыш и нахлобучил на макушку потрепанную кепку. — И тебе ли не знать почему?
Сыщики из Третьего департамента могли наведаться сюда с обыском в любой момент, и сомневаться в словах приятеля не приходилось, но и отказываться от своего желания обзавестись оружием я не хотел.
— Ствол, Рамон. Мне нужен ствол. Ни бегать, ни драться я сейчас не в состоянии, а обратно в «Готлиб Бакхарт» не вернусь. Я знаю точно, у тебя при себе что-то есть…
— Ты говорил об ошибке!
— Понадобится время, чтобы уладить формальности!
Рамон закатил глаза, потом вытащил из кобуры на поясе свой «Веблей — Фосбери» и протянул мне.
— Устроит?
Я согласился без раздумий.
— Вполне!
— Кобура нужна? — спросил Миро, начиная расстегивать ремень.
— Оставь себе, — отказался я, покачав оружие в руке. Весил громоздкий револьвер немногим больше килограмма, зато рассчитанный на шесть патронов барабан под действием отдачи проворачивался автоматически, и так же автоматически взводился курок. Боеприпасы четыреста пятьдесят пятого калибра отличались изрядной убойностью; однажды Рамону удалось ненадолго, но все же остановить оборотня, нашпиговав того семнадцатиграммовыми пулями практически в упор. Человеку с лихвой хватило бы и одной такой свинцовой пилюли.
Миро с сожалением проводил взглядом револьвер, покачал головой и зашагал к гаражу, в распахнутых воротах которого маячил забрызганный грязью нос броневика. Племянник сыщика уже долил в радиатор воду и сейчас заправлял движок гранулированным тротилом.
Я отлип от ограждения крыльца и едва устоял на ногах, но головокружение вскоре прошло, и нужды в посторонней помощи не возникло.
— Рамон! — окликнул я приятеля.
— Да? — обернулся крепыш.
— Как лицензию на тротил оформить умудрился?
— Есть связи, — не стал откровенничать Миро и протянул мне больничную карту. — Держи, это твое.
Я уселся на подножку броневика, положил рядом с собой револьвер и, открыв картонную обложку, принялся бегло просматривать заполненные листы. Ничего интересного там не обнаружилось, лишь стандартные записи истории болезни, придуманной от первого и до последнего слова. Информацию об экспериментальной электротерапии профессор картотеке не доверял и хранил где-то в другом месте.
Я вспомнил о его блокноте, вздохнул и попросил Рамона:
— Огонь есть?
Миро похлопал себя по карманам и выудил коробку спичек. Не дожидаясь моей просьбы, он чиркнул красноватой головкой о грубую подошву ботинка, и с громким шипением в полумраке гаража возник дымный огонек. Я поднес к нему краешек листа, и пламя начало быстро пожирать сухую бумагу. К потолку полетел черный невесомый пепел.
Дым привлек внимание Тито; он посмотрел на нас с неприкрытым неодобрением, но замечание дяде делать не решился, а вместо этого сходил до бочки в углу двора и вернулся с ведром. Когда бумага прогорела, парень тщательно залил пепел и тлеющий картон водой.
— Все, поехали! — поторопил меня Рамон.
С револьвером в руке я забрался в кузов и без сил развалился на скамье. Тито натянул шоферские краги, уселся за руль и в несколько приемов выгнал неуклюжий броневик из гаража во двор. За это время Рамон успел сходить в дом и вернуться с самозарядной винтовкой в руках.
— Вечно от тебя проблемы, Лео, — проворчал он, отвечая на невысказанный мной вопрос, и кинул на скамью подсумок с запасными магазинами.
Рамон Миро опасался неприятностей, но броневик беспрепятственно выехал за ворота и спокойно покатил по дороге меж мануфактур с отчаянно дымившими трубами. Никто не заблокировал нас, никто не обстрелял и не попытался остановить.
Рамона такое начало поездки нисколько не успокоило, он дослал патрон и принялся напряженно смотреть в зарешеченное боковое окошко. Я только посмеялся над его страхами.
Едва ли профессор Берлигер решится поднимать шум. Ни один консилиум не признает меня умалишенным, никакое решение суда не поможет вернуть меня обратно в «Готлиб Бакхарт». К тому же попытка превратить сиятельных в обычных людей — это не научные изыскания, а самонадеянная игра в бога, метафизика в самом вызывающем ее проявлении, и более того — государственная измена.
Обвинения в убийстве санитаров я тоже нисколько не опасался, поскольку никто так и не озаботился сбором доказательств моей вины. Стоит делу дойти до суда, и оно рассыплется, словно карточный домик. С такими процессуальными нарушениями обвинительного вердикта не получить даже самому пронырливому обвинителю.
Куда больше обеспокоило предупреждение лепрекона. Мой переживший столь пугающую метаморфозу вымышленный друг нисколько не преувеличивал: если сила падшего возьмет верх, нам обоим несдобровать.
Но каким образом вернуть коротышке-альбиносу его прежнее обличье, если талант сиятельного больше не повинуется мне?
Начал накрапывать мелкий дождь, зашуршали по крыше капли дождя. Рамон немного расслабился, уселся на лавку и спросил:
— Как ты собираешься со мной расплатиться?
— Легко, — усмехнулся я, а когда на лице приятеля заходили желваки, продиктовал адрес конторы поверенного.
— И что мне с этим делать? — нахмурился Рамон.
— Привезешь мэтра к Брандту, оформим перевод.
— Ты вот так запросто способен отстегнуть пятьдесят кусков? — засомневался крепыш.
— На кой черт ты вообще вытащил меня из клиники, раз не поверил в оплату?
— Я не сомневался в твоих словах, просто предполагал, что речь пойдет об отсрочке. И потом — мы же с тобой друзья, так?
— Друзья, — подтвердил я, чувствуя в словах бывшего напарника некую недосказанность. — Что-то еще?
— Нет, — покачал Рамон головой и вновь выглянул в окно. — Подъезжаем.
— Что тебя беспокоит?
— Помимо налета на психиатрическую клинику?
— Помимо этого, да.
— Тот человек, который приходил от тебя…
— Говорил же — я его не знаю!
— Помяни мое слово, с ним еще будут проблемы, — вздохнул Рамон. — И не проси от него избавиться, хорошо?
— Не стану, — пробурчал я, вовсе не испытывая в этом уверенности.
В этот момент броневик замедлил ход, а потом и вовсе остановился. Рамон распахнул боковую дверцу и указал на аккуратный двухэтажный домик.
— Тебе туда.
Я выбрался из броневика на неровную брусчатку тротуара, и немедленно навалилось головокружение. Пришлось опуститься на подножку кабины.
— Помочь? — спросил Рамон.
— Нет, — отказался я, оглядывая узенькую улочку, дома которой жались друг к другу боками, словно бродяги в холодную ночь. Отличались они лишь потемневшими медными цифрами на стенах да вывешенными за подоконник горшками с пожухлыми цветами. Городская сажа и копоть не оставили растениям ни единого шанса порадовать взгляд прохожих яркими красками.
Да и в остальном улочка выглядела серой, мокрой и неприметной. Она совсем не походила на места, в которых поэт предпочитал останавливаться прежде.
— Это точно здесь? — засомневался я.
— Справлялся в Императорском театре, — подтвердил Рамон.
— Ну если так…
Я протянул руку, крепыш помог мне подняться с подножки и предупредил:
— Мы подождем.
— Лишним не будет, — согласился я, хоть из труб на крытой черепицей островерхой крыше и шел дым.
Если Альберта не окажется дома, меня в таком виде даже на порог не пустят. Лично сам я и слушать не стал бы худого и босого бродягу с длинной седой щетиной и клочьями неровно обстриженных волос, да еще наряженного в застиранные обноски с чужого плеча…
Но делать было нечего, я босыми ступнями по холодным камням прошлепал к дому и несколько раз стукнул молоточком по медной пластине. Сначала ничего не происходило, затем послышались шаги, дверь приоткрылась, и на меня с изумлением уставилась средних лет женщина в строгом платье и чепце.
— Милостыню не подаем! — объявила экономка с явственным английским акцентом и попыталась закрыть дверь, но я успел заблокировать ее ногой. Босую ступню так и зажало.
— Альберт у себя?
Тетенька с чопорным лицом старой девы на миг заколебалась, потом раздраженно объявила:
— Уходите или я позову полицию!
В прежние времена Альберт Брандт и сам нередко возвращался домой в подобном виде, но я не стал об этом говорить, просто спросил:
— Что вы видите у меня за спиной?
Пусть на списанном броневике Рамона не было гербов и бортовых номеров, а из башенки при продаже демонтировали «гатлинг», но мало кто из обывателей мог с первого взгляда отличить его от полицейской самоходной коляски. Тетенька засомневалась.
— Какое отношение… — начала было она, но тут у нее за спиной послышался быстрый перестук каблуков, словно кто-то спешно сбежал по лестнице со второго этажа.
— Что-то случилось? — поинтересовался приятный женский голос, и сразу, без всякого перехода, раздался радостный возглас: — Лео!
Выскочившая из дома Лилиана бросилась мне на шею, едва не сбив при этом с ног.
— Лео! Ты вернулся! — смеясь и обливаясь слезами одновременно, повисла на мне подруга. — Я знала! Знала, что ты вернешься!
Появление Лили словно придало мне сил, и каким-то чудом я сумел устоять на ногах.
— Давай зайдем в дом? — предложил я, чувствуя, как подгибаются колени.
Лилиана меня не услышала, пришлось самому шагнуть через порог, уводя подругу с улицы. Экономка быстро закрыла за нами дверь, не желая привлекать столь пикантной сценой внимание соседей, и в этом отношении я был с ней всецело согласен.
— Лео, любимый! — прижалась ко мне Лилиана. — Я так ждала, так надеялась!
Я поцеловал ее, заставляя замолчать, потом тихонько прошептал на ухо:
— Спасибо, что верила в меня. Без твоей веры я бы не выбрался.
Лилиана словно очнулась, отступила и посмотрела на меня со стороны:
— Ох, Лео! — охнула она. — Ты ужасно выглядишь! И так исхудал! Тебе надо немедленно лечь в постель!
— Со мной все в порядке!
— И не спорь даже! — отрезала Лили. — Когда ты последний раз ел горячее? Миссис Харди, приготовьте…
— Бульон, — попросил я, поскольку ничего другого мой желудок сейчас принять не мог.
— Да, бульон! — подтвердила Лилиана. — И позвоните в театр, сообщите Альберту, что вернулся Леопольд.
— Как скажете, — с ледяным спокойствием восприняла это распоряжение миссис Харди.
— Лео, тебе надо лечь в постель! — вновь взялась за меня Лили. — Я вызову доктора!
— Не надо, дорогая, — отказался я. — Со мной все хорошо. И, если честно, прежде чем ложиться в постель, я бы принял ванну.
— Ванна — лучшее средство от простуды, — одобрила это решение миссис Харди, выразительно посмотрев на мои босые ступни.
Лилиана потащила меня к лестнице; я между делом прихватил с журнального столика номер «Атлантического телеграфа» и спрятал под него «Веблей — Фосбери», который грозил вывалиться из-за пояса брюк и отбить пальцы, а то и пальнуть при ударе об пол.
На второй этаж я поднялся, почти не запыхавшись. Вероятно, так подействовал талант Лилианы. Она все это время верила в меня, но сложно верить в возвращение человека, сгинувшего без вести два месяца назад, а сейчас Лили воспрянула духом, и я словно купался в идущем от нее тепле.
Лестница привела нас в просторный холл с камином, круглым столом и мягкими креслами. Сейчас там царил полумрак, электрические лампочки хрустальной люстры под потолком не горели.
— Наша ванная справа, — указала Лилиана на один из расходившихся в разные стороны по этажу коридоров.
— Наша? — удивился я. — Лили, ты живешь здесь?
О присутствии в доме Альберта Брандта с супругой наглядно свидетельствовал богатый ассортимент бара и картины новомодных экспрессионистов на стенах гостиной, разбавленные полотнами с обнаженной натурой, но Лилиана? Что делает здесь она?
— А что мне еще оставалось? — вздохнула подруга. — Я ожидала твоего возвращения со дня на день и не хотела расстраивать родителей. — Она улыбнулась. — Пришлось соврать, что мы путешествуем по Европе.
— Ох, — выдохнул я и опустился в ближайшее кресло. Силы как-то враз оставили меня, защемило сердце.
— Не беспокойся, папа с мамой ничего не подозревают. Друзья Альберта время от времени посылают им с континента открытки, — сообщила Лили и отвернулась, демонстрируя классический профиль лица.
Скрыть выступившие на глазах слезы ей не удалось, и сердце мое сжалось от боли.
— Я не об этом беспокоюсь, — сознался я. — Совсем не об этом.
— Что случилось, Леопольд? — спросила Лили, уселась на подлокотник кресла и обняла меня. — Что с тобой стряслось?
— Прошлое дотянулось, — ответил я, не став вдаваться в детали, и уткнулся лбом в девичье плечо. — Мне было плохо без тебя.
— А мне без тебя, — сказала Лили, приподняла мою голову и поцеловала в губы. — Расскажешь обо всем позже, хорошо? Сейчас ты должен принять ванну и выпить бульон, а мне надо позаботиться о Елизавете-Марии.
— А что с ней? — насторожился я.
— Нервная горячка, — сообщила Лилиана, поднимаясь с кресла. — Лекарства не помогают, она не приходит в себя уже вторую неделю.
Меня пробрала дрожь. Нервная горячка? Ох, если бы! Своим нынешним обликом Елизавета-Мария была целиком и полностью обязана моему воображению, а я больше не мог удержать ее образ в своей голове.
Вот и еще одна проблема повисла на шее мельничным жерновом…
— Иди в ванную, я принесу тебе халат, — распорядилась Лилиана и зашагала по коридору.
Я полюбовался стройной фигурой подруги, ее тонкой талией и россыпью черных волос, но, когда Лили скрылась из виду, в ванную комнату не пошел, а вместо этого заглянул в спальню Елизаветы-Марии. Ее комната встретила меня полумраком, тяжелым ароматом благовоний и запахом разгоряченного болезнью тела. Окна были зашторены, у широкой двуспальной кровати стоял столик с батареей стеклянных пузырьков с микстурами и таблетками.
Елизавета-Мария при моем появлении даже не шелохнулась. Промокшая от пота простыня едва-едва колыхалась от медленного движения ее груди. Подушка пестрела рыжими прядями выпавших волос, лицо сильно похудело и утратило милую округлость, стало жестким и резким. Оно нисколько не потеряло своей красоты, просто в нем начала проглядывать истинная сущность суккуба, хищная и безжалостная.
Я постарался воскресить в памяти образ вымышленной невесты, какой увидел ее первый раз, но в моих воспоминаниях помимо облика круглолицей симпатичной девицы хранился и другой, ничуть не менее яркий образ Елизаветы-Марии. Весьма непросто забыть, как суккуб слизывает раздвоенным языком кровь со стального цвета когтей, а глаза ее при этом пылают огнем преисподней!
Я больше не мог полагаться на собственное воображение и не знал, какими последствиями грозит возвращение суккуба в демоническую ипостась, поэтому, отвесив Елизавете-Марии крепкую пощечину, быстро отступил от кровати и лишь после этого произнес:
— Встань и иди!
Припухшие глаза Елизаветы-Марии вдруг распахнулись, и она уставилась на меня невидящим взглядом.
— Сволочь! — хрипло выдавила она, облизнула пересохшие губы и простонала: — Какая же ты невыносимая сволочь, Леопольд Орсо! И как меня только угораздило связаться с тобой!
Под ее тяжелым взглядом я попятился к двери.
— Где пропадал? — прошептала суккуб, приподнимаясь с подушки.
— Не важно. Важно, что я вернулся.
— Сгинь!
Не став испытывать терпение Елизаветы-Марии, я выскользнул за дверь и только там снял с боевого взвода курок спрятанного под газету револьвера.
— Лео? — удивилась Лилиана. — Ты еще не в ванной?
— Нет, решил проведать Елизавету-Марию, — ответил я с беспечной улыбкой, забрал у подруги халат и прошел в комнатку, посреди которой на звериных лапах стояла пузатая медная ванна. К ней было подведено две трубы: с холодной и горячей водой.
— Сейчас принесу бульон, — предупредила Лилиана, но только вышла в коридор и взволнованно вскрикнула: — Мари? Ты очнулась?!
Прикрыв дверь, я прямо на кафельный пол скинул свои обноски, потом заткнул слив и открыл оба до блеска надраенных медных вентиля. Проверил рукой температуру воды, забрался в ванну и обессиленно развалился в ней, наслаждаясь окутавшим меня теплом.
Немного отмокнув, я намылил голову, смыл с короткого ежика волос пену и взял прихваченную с собой газету. Из меня словно вырезали кусок, я не мог просто лежать в ванне и радоваться возвращению к нормальной жизни. Требовалось хоть как-то отвлечься от зияющей пустоты в душе.
Со мной что-то было не так. И это беспокоило, словно обнаруженный языком скол на зубе, только много-много хуже. Будто мне сделали лоботомию, а я даже не понял этого.
— Проклятье! — в голос выругался я, нервным движением расправляя газету.
В передовице с броским заголовком «Жнец из Лондона вернулся?» шла речь о серии убийств молодых женщин. На момент написания статьи насчитывалось уже четыре жертвы, у каждой из которых вырезали сердце, и взволнованная общественность требовала от полиции ускорить поимку злоумышленника. Звучали даже призывы к отставке главного инспектора, но всерьез их пока не воспринимали. В самом конце заметки приводилось мнение пожелавшего сохранить анонимность эксперта, который в пух и прах разносил предположение о переезде в Новый Вавилон таинственного убийцы, орудовавшего в Лондоне почти четверть века назад.
Памятуя о прибытии в метрополию ацтекских жрецов, я с экспертом был целиком и полностью согласен. Кровожадные язычники сотнями вырезают сердца на вершинах своих зловещих ступенчатых пирамид, с чего бы им менять образ действий в Новом Вавилоне?
«Значит, Детективное агентство Пинкертона в расследовании не преуспело», — решил я, по диагонали просмотрел заметку о взрыве на патронной фабрике и отвлекся на звук открывшейся двери. Лилиана закатила в ванную комнату сервировочный столик, где рядом с кружкой куриного бульона стояла тарелка с горкой поджаристых тостов. От вида нормальной еды болезненной судорогой свело живот.
— Пока завтракай, — улыбнулась Лили, — а я скоро приду!
Отложив газету на столик, я обеими руками ухватил кружку с бульоном и мелкими осторожными глотками принялся глотать горячую ароматную жидкость.
Хорошо…
Мне и в самом деле стало хорошо, но к тостам я все же не притронулся, опасаясь перегрузить отвыкший от твердой пищи желудок.
Насытившись, я вновь взялся за газету. Новости особого оптимизма не внушали. Мир попросту катился в тартарары. Рабочие продолжали бессрочную стачку, для освобождения захваченных ими заводов в город ввели армейские части. Социалисты подорвали очередной полицейский броневик, а вот попытка анархистов заложить бомбу в здание Высокого императорского суда закончилась перестрелкой и арестом злоумышленников. Ее высочество кронпринцесса Анна без малого месяц пребывала в коме, и за это время назначенный регентом герцог Логрин так и не сумел сформировать новое правительство. Его влияние в императорском совете таяло с каждым днем и, судя по всему, в стране назревал сильнейший за последние полвека политический кризис.
Криминальную хронику я даже не стал читать. Просто решил поберечь нервы. И без того возникло желание выбраться из ванны и первым же паромом уплыть на континент. Впрочем, если империи придет конец, безопасных мест на планете просто не останется. Не стоит питать на это пустых надежд.
Принцесса… Я провел пальцем по шраму с левой стороны груди, аккуратному и ровному, а не извилистому грубому рубцу, и задумался, желаю ли смерти своей венценосной кузине. Ее жизнь и смерть была в моих руках.
Я представил, как сжимаю в руке сердце — свое собственное сердце! — и вдруг уловил упругость мышцы и легкое-легкое биение, будто пульсацию в загноившемся пальце.
От удивления я встрепенулся и с нескрываемым изумлением уставился на распаренную ладонь.
Действительно удалось почувствовать биение чужого теперь уже сердца или только почудилось? И вернут ли остатки моего выжженного электротерапией таланта к жизни принцессу Анну? Суккубу этой малости хватило, хватит ли наследнице престола?
Вновь скользнуло по затылку дуновение сквозняка, я встревоженно обернулся, но при виде проскользнувшей в дверь Лилианы расслабился и по шею погрузился в мыльную воду.
Подруга с лукавой улыбкой завела руки за голову, а когда опустила их, платье свободно упало к ее ногам. Из одежды на Лили осталась лишь бархатная лента на шее, и у меня все так и обмерло внутри. Во рту моментально пересохло, сердце лихорадочно забилось, а в ушах зашумело, словно от приближающегося беспамятства.
Нисколько не стесняясь ни выставленной напоказ высокой груди, ни треугольника черных курчавых волос внизу живота, Лилиана шагнула из платья и томным голосом поинтересовалась:
— Потрешь мне спинку?
Я лишь кивнул, не в силах отвести взгляда от обнаженной девичьей фигуры.
И тут к нам постучали.
Ойкнув от неожиданности, Лилиана схватила с пола скомканное платье и прижала к себе, скрывая наготу, но заглянувшая в дверь Елизавета-Мария не обратила на застигнутую в столь пикантной ситуации подругу никакого внимания.
— Лео, к тебе пришли, — сообщила она и многозначительно добавила: — Это срочно.
Я резко махнул рукой, призывая ее закрыть дверь. После едва уловимой заминки суккуб так и поступила, а пунцовая от смущения Лилиана принялась судорожно натягивать на себя платье.
— Лео, кто это? — спросила она.
Я выбрался из ванны и взял халат, нисколько не сомневаясь, что это Рамон привез моего поверенного, дабы поскорее оформить перевод обещанного ему вознаграждения. Но Лили говорить об этом не стал и лишь пожал плечами:
— Понятия не имею.
— Так иди и узнай! — поторопила меня Лили, застегивая платье. — Постой! Вот же тапочки!
Я просунул ноги в домашние тапочки, попутно спрятал в просторный карман мягкого бумазейного халата револьвер. Потом распахнул дверь и, придержав Лилиану на выходе из ванной комнаты, поцеловал ее в шею.
— Я тебя люблю.
— Буду у Мари, — хихикнула она и зашагала по коридору.
Не стал медлить и я. Мне хотелось поскорее закончить с формальностями и вернуться в теплую ванну. Или завалиться в постель.
С этим я еще не определился.

3

Шаркая слишком большими тапочками по ковровой дорожке с упругим ворсом, я подошел к лестнице и уже начал спускаться на первый этаж, когда навстречу ринулся потерявший терпение посетитель. Представительного вида господин в темном плаще и коричневой шляпе остановился на полпути и вскинул голову.
Он посмотрел на меня, я — на него; узнали мы друг друга одновременно.
К чести своей, даже невзирая на неважное самочувствие, я среагировал первым. Просто выкинул вперед ногу и пинком в грудь спустил оппонента с лестницы.
Уильям Грейс, тот самый лейтенант лейб-гвардии ее величества, что сопровождал меня на операцию по извлечению сердца, всплеснул руками и кубарем скатился по ступенькам. При падении он сильно приложился головой о кадку с фикусом, но сознания не потерял и сразу перевалился на живот. Я дернул из кармана «Веблей — Фосбери», да только громоздкий револьвер, как на грех, зацепился курком за ткань, и, прежде чем удалось высвободить его, раздалась резкая команда:
— Стойте!
Приказ отдала невысокая женщина в темно-синей накидке и шляпке с густой вуалью, к ногам которой скатился Уильям Грейс. Возникшие за ее спиной два крепких парня в одинаковых черных дождевиках уже вскинули необычайно короткие карабины с перехваченными толстыми витками проводов стволами и коробчатыми магазинами, но окрик заставил замереть на месте их тоже.
Даже при столь паршивом раскладе я вполне мог выстрелить прямо через карман, но вместо этого послушно разжал стиснувшие рукоять револьвера пальцы и выставил перед собой раскрытые ладони. В таких делах никогда не угадаешь, кому достанется шальная пуля…
Лейтенант Грейс поднялся с пола и сунул руку под плащ.
— Довольно, Уильям! — одернула его незнакомка.
— Это же… — охнул лейтенант, но дамочка оборвала его резким взмахом руки.
— Не хочу ничего знать! — отрезала она и потребовала: — Эй вы там! Спускайтесь немедленно!
— Да послушайте меня! — возмутился Уильям Грейс, достал из кармана платок и зажал им разбитый при падении нос. — Я пытаюсь…
— Замолчите, лейтенант! — последовал холодный ответ. — Отчитываться за свое поведение вам предстоит не передо мной!
И лейтенант замолчал, а странная дамочка вновь обратила свое внимание на меня.
— Долго вас еще ждать? — раздраженно поинтересовалась она, обернулась к охранникам и отвела от меня сначала один карабин, а потом и другой. — Да уберите вы оружие, в самом деле! Ну сколько можно!
— Уберите, — подтвердил приказ Уильям Грейс, и парни послушно опустили карабины и даже укрыли их полами дождевиков.
Но я с места так и не сдвинулся, вместо этого потребовал объяснений:
— Чего вам надо?
Лейтенант лейб-гвардии промолчал, позволяя высказаться своей спутнице.
— Вы дали слово! — ледяным тоном объявила та. — И заблуждаетесь, полагая, будто сможете безнаказанно нарушить его!
Дал слово? Какого черта?!
Я ровным счетом ничего не понимал.
Тем временем взбалмошная дамочка, полагавшая возможным отдавать приказы лейтенанту лейб-гвардии, обратила свое внимание на замершую у стены экономку.
— Милочка, есть в этом доме свободная комната? — спросила она.
— Вы можете пройти в кабинет, — сообщила миссис Харди, которая была ни жива ни мертва из-за появления в доме вооруженных до зубов людей.
— Ну? — уставилась на меня незнакомка и язвительно добавила: — Или решили умереть от старости на этой лестнице?
Упоминание смерти неприятно резануло слух, и я послушно спустился на первый этаж. Слишком уж ненаигранным было изумление лейтенанта Грейса. Ожившего покойника в моем лице он повстречать здесь точно не ожидал, так на кой черт вообще сюда явился? И что за дамочка помыкает лейтенантом лейб-гвардии, словно собственным слугой?
— Ну что у вас за вид? У кого вы только стрижетесь? Смените цирюльника, а то выглядите как пугало! — с презрительным недоумением выдала стервочка и протянула руку: — Ваше оружие!
Я вынул из кармана халата «Веблей — Фосбери» и вложил его в затянутую черной кружевной перчаткой ладонь. Незнакомка взвесила в руке громоздкий револьвер, язвительно фыркнула:
— Компенсируете размер мужского достоинства? — и попросила экономку: — Ведите, милочка!
Миссис Харди засеменила по коридору, дама двинулась за ней элегантной, но слишком уж танцующей походкой, а когда экономка остановилась у двери кабинета, озадачила ее новым распоряжением:
— Кофе, сахар, сливки и булочки. Булочки непременно с корицей! И поспешите!
Выдав столь неожиданное распоряжение, незнакомка первой вошла в кабинет Альберта Брандта. Лейтенант жестом предложил проследовать за ней, и под его пристальным взглядом я переступил через порог просторной комнаты с заваленным черновиками столом и облокотился на высокую спинку гостевого кресла. Парни в дождевиках остались в коридоре, к нам присоединился лишь Уильям Грейс.
— Это Леопольд Орсо! — с ходу объявил он.
— Да хоть Захер-Мазох! — ответила дамочка, небрежным движением кинув мой револьвер на пустую тахту. После этого она сняла шляпку и без густой черной вуали оказалась брюнеткой средних лет с очень красивым худым лицом, благородные черты которого не мог скрыть даже слишком броский макияж и ярко-красная губная помада.
И еще она была сиятельной. В кабинете с задернутыми плотными шторами окнами царил полумрак, и я без труда различил мягкое свечение ее бесцветно-серых глаз.
Дама бесцеремонно водрузила свою шляпку прямо на черновики поэта, туда же убрала накидку и осталась в элегантном платье с открытыми плечами и глубоким декольте. После этого она уселась в кресло и расстегнула сумочку, но сразу отвлеклась от ее содержимого и вновь вперила в меня свой пристальный взгляд.
— Садитесь! — потребовала она, теребя нить жемчужных бус. — Вы такой длинный, у меня голова при взгляде на вас кругом идет!
Я оглянулся на оставшегося у двери лейтенанта и развернул кресло так, чтобы контролировать его движения хотя бы самым краешком глаза. А незнакомка все с тем же непрошибаемым спокойствием извлекла из сумочки стеклянный шприц, заткнутый резиновой пробкой пузырек и жгут. У меня при виде этих приготовлений чуть сердце из груди не выскочило!
Позволять накачивать себя наркотиками я не собирался, но прежде чем успел вскочить из кресла, дамочка стянула длинную черную перчатку и сноровисто перетянула жгутом собственное плечо.
— Я фрейлина ее императорского величества королевы-императрицы Виктории, ныне покойной, — сообщила собеседница, размеренно сжимая и разжимая кулак. — Здесь я представляю ее высочество кронпринцессу Анну. Предупреждаю заранее, чтобы избежать недопонимания.
Тут раздался осторожный стук в дверь, а когда она приоткрылась, в такт этому движению немедленно качнулась одна из портьер.
Сквозняк? Очень интересно…
— Принесли кофе! — сообщил заглянувший в кабинет охранник.
— Лейтенант!
Уильям Грейс принял поднос и отнес его на стол. Я перехватил его взгляд и непроизвольно поежился. Лейтенант смотрел на меня как на выходца из преисподней.
Дама тем временем проткнула длинной иглой резиновую пробку пузырька, наполнила шприц и ловко стравила оставшийся в стеклянном цилиндре воздух.
— В последние годы жизни старушке везде чудились заговоры, — не слишком-то почтительно отозвалась фрейлина о покойной императрице и пристально посмотрела на Грейса. — Лейтенант, что вы сопите, будто еж? Хотите что-то сказать? Так говорите! Прошу, не стесняйтесь!
Лейтенант предпочел промолчать.
Дамочка воткнула иглу в набухшую вену, ослабила жгут и утопила поршень.
— Старая карга разогнала всех сиятельных из своего окружения, но от меня избавиться не посмела, — слегка заплетающимся языком произнесла фрейлина, откидываясь на спинку кресла. — Без меня ей было не обойтись. Я оракул.
Глаза сиятельной закрылись, грудь начала вздыматься медленно и размеренно, словно она погрузилась в глубокий сон. Возникли даже сомнения, что в пузырьке был раствор морфия. Слишком уж сильно и необычно подействовал препарат.
Затылок нестерпимо ломило от пристального взгляда лейтенанта, но я заставил себя успокоиться и даже откинулся в кресле. В кабинете сильно пахло свежей выпечкой и кофе, и эти самые обычные ароматы еще больше подчеркивали абсурдность происходящего.
Легкими мурашками пробежалось по спине подозрение, будто я до сих пор валяюсь накачанный морфием в карцере психиатрической клиники и побег лишь привиделся мне в наркотическом бреду. Из-за этого сделалось окончательно не по себе; от паники удержало только ясное понимание того, что мои кошмары всегда были куда более прямолинейны и стремительны. Несдержанная на язык фрейлина-наркоманка в них нисколько не вписывалась.
Но вот Уильям Грейс вполне мог стать проблемой и во сне, и наяву, поэтому я незаметно вытянул из халата пояс и завязал узел на одном из его концов. Пусть поясу было далеко до румалей душителей Кали, свою роль мог сыграть и он.
Внезапно спина фрейлины выгнулась, женщина шумно выдохнула и судорожным движением руки разорвала жемчужную нить, но сразу обмякла и без движения развалилась в кресле. Перламутровые горошины срывались с нитки и падали на пол одна за другой.
Я засмотрелся на них и упустил момент, когда фрейлина открыла глаза. Только теперь это были уже не ее глаза, теперь они лучились ясным светом, который враз разогнал тени по углам кабинета.
— Не вижу… — прошептала женщина, вытягивая перед собой руку, и меня словно приморозило к месту.
Изменились не только глаза, совершенно иным стал тембр голоса. Голос стал молодым и звонким, и под стать ему посвежело лицо и разгладились залегавшие в уголках глаз морщинки.
— Не вижу… — повторила фрейлина, и лейтенант нервно перевалился с ноги на ногу.
— Быстрее! — шикнул он на меня. — Прикоснись к ней!
Я поднялся из кресла и, придерживая левой рукой халат, правой дотронулся до ладони оракула. И тотчас меня словно электрический разряд пронзил! Голову заполонили красочные и болезненные образы; я отшатнулся, разрывая контакт, и плюхнулся обратно в кресло, но перед глазами продолжало стоять смутно знакомое лицо юной девушки, бледное и болезненно худое.
— Что за черт?! — не удержался я от ругательства, стискивая ладонями виски.
— Такое иногда случается, — последовал спокойный ответ. — Сейчас пройдет.
И в один миг не осталось никаких сомнений — со мной говорил Сновидец!
— Во сне ты был совсем другим, — после недолгой заминки произнес Сновидец устами оракула.
Или же — произнесла? В лице помолодевшей фрейлины явственно проступили новые черты, но они лишь усилили ее женственность.
— Кто ты? — выдохнул я.
— Тот, кому ты должен услугу.
И тут в разговор вклинился Уильям Грейс.
— Это Леопольд Орсо, ваше высочество, — сообщил он, сняв с головы шляпу и прижимая ее к груди.
— Это имя должно мне что-то говорить?
— Леопольд Орсо! — повторил Грейс. — Вы запрашивали бумаги после смерти ее величества. Вам пересадили его сердце!
Оракул отвела от меня взгляд лучистых глаз и раздраженно поинтересовалась:
— Вы сошли с ума, лейтенант?
— Никак нет, ваше высочество, — по-военному четко ответил Грейс.
Ему можно было бы посочувствовать, но речь шла о моем сердце, а я не настолько проникся идеями человеколюбия, чтобы простить хоть кого-то, причастного к собственному убийству. Пусть и неудачному, но все же…
Только что же получается — принцесса не знала, чье сердце предназначалось ей для пересадки? Она не знала обо мне?
Оракул попыталась подняться из кресла, но тело плохо повиновалось ей, и фрейлина повалилась обратно.
— Лейтенант! — Теперь в голосе зазвенел металл. — Человек не может жить без сердца! Вы отдаете себе в этом отчет?!
— Разумеется, ваше высочество! Но это он. Я уверен в этом.
— Как такое может быть?
— Не могу знать! Но осмелюсь напомнить, что тело Леопольда Орсо после изъятия сердца пропало из операционной, а один из хирургов впоследствии был найден убитым. Возможно, была проведена обратная пересадка…
Разговор принимал нежелательный оборот, но я не успел ничего предпринять, чтобы предотвратить катастрофу. Оракул уставилась на меня своими сияющими глазищами и спросила:
— Это действительно вы?
Любые попытки юлить и лукавить были изначально обречены на неудачу, поэтому я просто поднял руку и помахал фрейлине.
— Привет, кузина!
— Кузина… — эхом отозвалась завладевшая сознанием оракула принцесса Анна. — Так это правда?
— Увы…
— Вот почему я смогла проникнуть в твой сон! — догадалась наследница престола. — У меня твое сердце! Но как ты выжил? Была повторная операция?
Вопрос поставил меня в сложное положение — расскажи я правду о своем даре и выдуманном сердце, мигом окажусь в уютной камере с обитыми мягким войлоком стенами. Никто не оставит на свободе человека, гибель которого обернется неминуемой смертью наследницы престола. Ведь не станет меня — не станет и нового сердца принцессы. А вновь угодить в одиночную камеру я желал меньше всего. Но и к откровенной лжи, сколь ни велик был соблазн, прибегать не стал.
— Не тянет в последнее время выть на луну? — с усмешкой поинтересовался вместо этого. — От серебра кожа не зудит?
— Вздор! — не сдержался лейтенант и даже отлип от дверного косяка, но стоило только оракулу вскинуть руку, и он сразу вернулся на место.
— Ты оборотень, кузен? — спросила принцесса, как-то очень легко принимая мои слова.
Уверен — насчет серебра я попал в точку.
— Был им, — ответил я, краем глаза наблюдая за лейтенантом. — Но, лишившись сердца, полностью исцелился от этого проклятия.
Оракул обхватила себя руками и надолго замолчала, глаза ее перестали гореть двумя сияющими огнями. Показалось даже, будто транс прервался, но тут фрейлина вновь открыла рот.
— Это невозможно! — заявила принцесса. — Этого просто не может быть!
— Как скажете, ваше высочество, — лишь усмехнулся я в ответ.
— Вы не тот, за кого себя выдаете! Как вы пробрались в мой сон? Что за игру вы ведете? Отвечайте немедленно!
Я весь подобрался, но лейтенант среагировал первым. Я и глазом моргнуть не успел, а он уже взял меня на прицел карманного браунинга, который прятал под снятой с головы шляпой.
— Никакой игры! — уверил я кузину. — И это вы прошли в мой сон, а не наоборот!
— Мне нужны доказательства! — объявила принцесса Анна. — Докажите, что вы тот, за кого себя выдаете! Докажите, что вы мой кузен!
Подобная постановка вопроса вогнала меня в ступор.
— Что именно нужно доказать? Доказать, что я — это я?
— Докажите, что сердце вырезали именно у вас!
— Легко сказать! — возмутился я, но тут сухо щелкнул взведенный курок, и пришлось хвататься за первую попавшуюся соломинку. — Подождите! Хорошо! Я докажу!
Я поднялся из кресла и распахнул халат. Пах оставил прикрытым правой полой, а вот грудь с двумя шрамами и восьмиконечной звездой напротив сердца выставил напоказ без всякого смущения и стеснения.
— О дьявол! — с выражением произнесла принцесса. — Прикройтесь, кузен. И прошу вас — садитесь! Лейтенант, уберите оружие.
Уильям Грейс с немалым сожалением спрятал оружие в карман плаща, а я опустился в кресло и поинтересовался:
— И что теперь?
— Я не знала, кузен. Я и понятия не имела, что это ваше сердце. Бабушка не посвятила меня в такие подробности.
— Что дальше, ваше высочество?
Фрейлина замолчала, но молчание не продлилось долго.
— Вы по-прежнему мне должны, — объявила принцесса. — И хоть я смущена и расстроена тем, как с вами поступили, но сделка есть сделка. Вы дали слово.
Краем глаза я отметил, как вновь колыхнулась портьера у дальней стены, и без особого интереса уточнил:
— Чем я могу быть вам полезен?
— В свое время вы все узнаете, кузен. Вы все узнаете. Мне надо хорошенько все обдумать, — последовал расплывчатый ответ, а потом голова фрейлины безвольно упала на грудь.
Миг спустя женщина встрепенулась всем телом, выпрямилась и обвела кабинет невидящим взглядом. Глаза ее больше не лучились неземным светом, теперь они были просто бесцветно-серыми, с алыми ниточками полопавшихся капилляров.
Транс подошел к концу.
Фрейлина с трудом поднялась из кресла, неровной походкой наркомана дошла до стола и взяла с подноса чашку. Дрожащей рукой она поднесла ее ко рту, хлебнула остывший кофе и посмотрела на лейтенанта.
— Надеюсь, оно того стоило, — произнесла оракул уже своим обычным голосом.
— Не сомневайтесь, — уверил ее Уильям Грейс. — Вы прекрасно справились.
— Да что вы говорите! — язвительно рассмеялась фрейлина, взяла булочку и недобро улыбнулась. — Тогда, дорогой лейтенант, вы не откажете мне в любезности собрать с пола жемчужины? — И она с каким-то садистским удовольствием добавила: — Их ровно тридцать три.
Уильям Грейс выразительно посмотрел на меня, но я ползать по персидскому ковру в поисках перламутровых горошин не собирался и намек проигнорировал. Пришлось лейтенанту самому опускаться на четвереньки и складывать в платок разлетевшийся по полу жемчуг.
Честно говоря, так и подмывало захлестнуть поясом от халата его шею и затянуть петлю. Едва сдержался.
— Здесь только тридцать две жемчужины, — некоторое время спустя объявил Грейс. — Не понимаю, куда могла закатиться последняя.
— Последняя? — удивилась фрейлина, запивая булочку крепким сладким кофе. — Помилуйте, лейтенант, их и должно быть тридцать две!
Уильям Грейс поднялся с пола, щеки его пылали от гнева. И немудрено — он добрых пять минут ползал по пыльному ковру в поисках несуществующей жемчужины.
— Вы сказали, тридцать три!
— Ох, я сегодня такая рассеянная! — рассмеялась фрейлина, ссыпала перламутровые зерна в сумочку, туда же убрала шприц, пузырек и жгут. — Мы закончили?
— Да! — прорычал Уильям Грейс и повернулся ко мне. — Не покидайте город. С вами свяжутся!
Я лишь помахал в ответ рукой, желая поскорее остаться в одиночестве.
Фрейлина водрузила на голову шляпку, подхватила со стола накидку и продефилировала к двери своей прежней танцующей походкой, там обернулась и послала мне воздушный поцелуй.
— Мое почтение вашей кухарке! Отличная выпечка!
Лейтенант покинул кабинет вслед за фрейлиной, но я неподвижно сидел в кресле до тех пор, пока не послышался стук входной двери. И лишь после этого сказал:
— Выходи!
Колыхнулась портьера, и ко мне присоединилась Лилиана с карманным маузером в руке. За ее спиной мелькнула укрытая занавесом дверь в смежную комнату.
— Что происходит, Лео? — встревоженно спросила девушка. — Кто эти люди? И почему та женщина назвала тебя кузеном? Вы родственники?
— Садись, — указал я Лилиане на кресло, лихорадочно припоминая, в какой именно момент разговора второй раз колыхнулась портьера. И хоть это совершенно точно случилось в самом конце нашей беседы, мне никак не удавалось сообразить, что именно она успела расслышать.
Лили опустилась в кресло, отложила маузер на подлокотник и объявила:
— Я слушаю тебя, Лео!
— Эта женщина — оракул, таков ее талант. Впадая в транс, она открывает свой разум для кого-то другого. Выступает беспроводным телефонным аппаратом, если угодно.
— Ты говорил с кузиной? — перебила меня Лилиана. — Почему ты никогда не рассказывал о своих родственниках?
— Я не поддерживаю отношений с родней. С кем-то судился из-за наследства, с кем-то просто никогда не общался.
— А кто-то присылает к тебе вооруженных людей и оракула! И что это был за лейтенант, он военный?
Каждый мой ответ порождал целую лавину новых расспросов, поэтому я попытался обрисовать ситуацию как можно более сжато, буквально в двух словах.
— Лили, я попал в беду и был вынужден обратиться за помощью к дальним родственникам. А теперь должен им услугу.
— А я? — вспыхнула от гнева и обиды девушка. — Почему не просил о помощи у меня?
— Не та ситуация…
— У моего отца большие связи, ты же знаешь!
— Я не хотел впутывать ни тебя, ни твоих родителей.
— Это пустые слова! — взорвалась Лилиана и выскочила из кабинета.
Я со стоном поднялся из кресла и поспешил за подругой, но та стремительно взбежала по лестнице на второй этаж, а у меня на такой подвиг попросту не хватило сил.
Да и что бы я ей сказал? Правду?
От этой мысли по спине побежали колючие мурашки, и тут, словно мало мне было сердечных переживаний, с улицы вновь постучали во входную дверь.

4

С приглушенным проклятием я рванул обратно в рабочий кабинет Альберта и схватил забытый на тахте «Веблей — Фосбери». Оттуда, прижимая ладонь к нещадно коловшему боку, заковылял в прихожую, где уже слышались приглушенные голоса. Памятуя о недавнем конфузе, убирать револьвер в карман халата я не стал и в результате едва успел спрятать руку с оружием за спину, когда с распростертыми объятиями ко мне кинулся собственный поверенный.
— Виконт! — возликовал он. — Безумно рад видеть вас в добром здравии! Вы так неожиданно пропали, я ужасно беспокоился, как бы не стряслось ничего дурного! Я даже внес аванс адвокату, чтобы он мог приступить к работе без всякого промедления. Я правильно поступил?
— Вы все сделали верно, мэтр, — сдержанно улыбнулся я и с удивлением уставился на Рамона, который на пару с племянником заволок в дом немалых размеров сундук.
Юрист перехватил мой взгляд и пояснил:
— Виконт, это вещи из вашего фамильного особняка. Я взял на себя смелость привезти их с собой…
Я только вздохнул и растерянно посмотрел на миссис Харди. Мой титул виконта заставил экономку на время позабыть о визите в дом вооруженных людей, и она позвала Рамона за собой.
— Несите в чулан!
Судя по раскрасневшимся щекам и аромату дорогого бренди, для успокоения нервов миссис Харди воспользовалась баром Альберта. На ее месте и сам пропустил бы стаканчик-другой чего-нибудь покрепче.
При воспоминании о выпитом с утра роме к горлу подкатила тошнота, я судорожно сглотнул и повел поверенного в кабинет поэта, между делом сунув револьвер в карман халата.
— Мне, право, неловко вас сейчас отвлекать… — забеспокоился юрист, но я даже слушать ничего не стал и сгреб черновики Альберта на край стола.
— Надо выписать чек на пятьдесят тысяч франков, — попросил после этого и упал в глубокое кресло. — На предъявителя.
Поверенный поставил на колени кожаный портфель и даже расстегнул его, но засомневался и переспросил:
— Вы уверены, виконт? Пятьдесят тысяч на предъявителя? Это громадная сумма!
— Долг чести, — просто ответил я, решив столь нехитрым способом избежать бесконечных расспросов, и не ошибся: поверенный покачал головой, достал ручку с золотым пером и принялся заполнять чек.
— Подпишите здесь, — указал юрист некоторое время спустя. — А еще здесь и здесь.
Пришлось выбираться из глубокого и чрезвычайно удобного кресла и ставить подписи в отмеченных галочками местах.
— Деньги поступят на счет завтра, во второй половине дня, после этого чек можно будет предъявлять к оплате.
— Пойдет, — кивнул я и спросил: — Наличные есть с собой?
Ко всякому привычный поверенный нисколько не удивился неожиданному вопросу, раскрыл бумажник и протянул мне толстую пачку сотенных банкнот и чековую книжку.
— Пять тысяч с вашего основного счета.
— Какой там сейчас остаток?
— Семнадцать тысяч франков.
— Нормально, — успокоился я и спросил: — За время моего… отсутствия из полиции приходили какие-либо запросы?
— Был вызов на допрос в Ньютон-Маркт, — подтвердил поверенный, — но мэтр Могфлин стоит каждого сантима. Каждого! Он оспорил не только сам вызов на допрос, но и законность уголовного преследования в целом! На текущий момент у полиции нет к вам никаких претензий!
— Замечательно! — с облегчением улыбнулся я, подозревая, впрочем, что столь благоприятный исход дела объяснялся не только талантами моего нового адвоката, но и расположением главного инспектора.
Впрочем, не важно.
Я проводил поверенного к выходу, оценил забитый моими вещами чулан и заглянул на кухню, где принявшая Рамона и его племянника за простых грузчиков миссис Харди потчевала их яблочным пирогом.
— Даже лучше, чем у тетушки Марты! — восхитился десертом Тито.
Рамон, заметив меня, быстро допил предложенный экономкой чай, поблагодарил ее и вышел в коридор.
— У тебя все в порядке? — настороженно спросил он, нервно теребя в руках кепку.
— Среднего роста, худощавый, светловолосый. В темном плаще и коричневой шляпе, — вкратце описал я внешность лейтенанта Грейса. — Он возвращался к тебе сегодня, так? Узнавал, где я сейчас?
Скуластое лицо Рамона Миро помрачнело.
— Лео, поверь, я ничего не мог поделать!
Мы вышли в прихожую, я толкнул бывшего напарника в плечо и усмехнулся.
— Расслабься. Этот кого хочешь достанет. Удавил бы гада…
— Все так плохо?
Я покачал головой.
— Нет, Рамон. Плохо было в «Готлиб Бакхарт». Но ты мне очень помог, и я это ценю. Держи.
Крепыш принял чек, взглянул на сумму и присвистнул.
— Вот так просто? — поразился он. — Пятьдесят тысяч?
— Предъяви чек завтра в конце дня, — предупредил я и посоветовал: — Только не депонируй. Сразу сними наличные и раскидай по разным местам. Деньги чистые, просто у меня неспокойно на сердце. Знаешь, как это бывает…
— Знаю, — кивнул Рамон. — Так и поступлю.
— И будь на связи.
— Звони.
Тут к нам с улыбкой до ушей притопал довольный жизнью Тито, и Рамон с племянником отправились восвояси. Я запер за ними дверь и спросил у экономки:
— Миссис Харди, как обстоят дела с арендной платой?
— Мистер Брандт и мисс Монтегю платят своевременно.
Я достал из кармана пачку банкнот и отсчитал пять сотен.
— Возьмите, это мой взнос на будущее.
— В этом нет никакой необходимости!
— А я уверен, что есть.
Упрямая англичанка сдалась и убрала деньги в карман передника, а потом поинтересовалась:
— А что с вашим фамильным особняком, виконт?
Я не стал ничего придумывать и ответил как есть:
— Продали за долги.
— То есть вы у нас задержитесь?
— Надеюсь на это, — вздохнул я и, тяжело опираясь на перила лестницы, поднялся на второй этаж. Мне хотелось верить, что Лилиана не велит убираться вон или, того хуже, не съедет сама.
В холле решимость объясняться оставила меня, и я не стал разыскивать подругу, а вместо этого плюхнулся в удобное кресло у растопленного камина. Уютно потрескивали поленья, стало тепло и спокойно. И я остался. Просто сидел и смотрел в огонь. А потом в руку мне всунули стакан с молочно-белым напитком.
— Сорбет, — сообщил Альберт Брандт, усаживаясь в соседнее кресло. — Как ты любишь, с лимонным соком, а не водкой.
Я с благодарностью кивнул, сделал небольшой глоток и говорить ничего не стал. Обычно в этом не было никакой нужды, поскольку поэт имел обыкновение говорить за нас обоих, но сейчас и он молча смотрел на огонь.
Это было настолько необычно, что я повернулся и пригляделся к Альберту внимательней. Тот слегка осунулся, а на высоком лбу залегла глубокая морщина, но в остальном внешность его не претерпела никаких изменений. Разве что растрепанная шевелюра своим беспорядком была обязана усилиям дорогого цирюльника, а песочного цвета бородка стала куда ровней и аккуратней, нежели прежде. Светло-серые глаза сиятельного смотрели по-прежнему проницательно, словно видели собеседника насквозь.
— Не стану спрашивать, где ты пропадал два месяца, — с усмешкой предупредил Альберт, — но вижу, что путешествие вышло не столь приятным, как в прошлый раз.
— Данте Алигьери спускался в ад по собственной воле. Меня туда скинули.
— Очень образно, — похвалил меня поэт. — Отличная аллегория!
— Банальная гипербола.
— Вижу, ты не в духе, друг мой, — понимающе улыбнулся Альберт, дошел до бара и налил себе коньяка. С пузатым бокалом в руке он вернулся обратно, но садиться в кресло не стал и посмотрел сверху вниз. — А у меня все хорошо. Замечательно даже! Сам ставлю в Императорском театре собственную пьесу. Как тебе такое? Подбираю исполнителей, согласовываю бюджет, провожу репетиции. — Поэт отпил коньяка и с брезгливой гримасой произнес: — Превратился из творца в черт знает что! В администратора! Представляешь, Лео? Альберт Брандт — администратор! А еще супруга полмесяца провалялась в горячке. Без твоей Лилианы мы не справились бы.
— Не преувеличивай, — усмехнулся я. — Нанял бы сиделку.
Альберт обдумал это высказывание и кивнул.
— Да, тоже выход.
— И в театре ты как в малиннике, — продолжил я, допив сорбет. — Актриски сами в койку прыгают, так?
Поэт фыркнул от смеха и уселся в кресло.
— Увы, мой циничный друг, не все так радужно. Пришлось объявить временный целибат.
— Да ну?
— О, ты не знаешь этих прожженных хищниц! Они милые и отзывчивые, пока ты популярный поэт, но, как только в твоей власти становится назначить их на роль, они готовы все соки из тебя выпить. Куда там вампирам! Какой-то кошмар!
Я отставил бокал, но не на подлокотник, а на пол сбоку от кресла и спросил:
— Зачем тогда согласился на эту работу?
Альберт пожал плечами.
— Интересный опыт. Новые знакомства. Неплохие деньги. Опять же, с частными выступлениями сейчас не все так замечательно, как раньше.
— Почему же? — удивился я. — Разве ценители изящной словесности еще не вернулись в столицу с курортов?
— Вернулись, конечно! Театральный сезон давно открыт, — подтвердил Альберт Брандт и запустил в шевелюру длинные тонкие пальцы. — Дело в механистах. Эта публика повадилась срывать выступления с участием сиятельных. В Императорский театр им ходу нет, но частная охрана с ними просто не связывается. Поговаривают, в столице завелась боевая ячейка механистов, но пока все нападения на сиятельных полиция списывает на акции анархистов.
Известие это неприятно царапнуло меня своей неправильностью, и я уточнил:
— Это из-за смерти императрицы?
— Да, старушка быстро прижала бы всех к ногтю, — кивнул поэт. — А герцог Логрин — слишком большой политик для решительных действий. Он апологет компромиссов, пытается со всеми договориться. Впрочем, он и регентом стал лишь благодаря компромиссам. И поговаривают, обеспечившая ему большинство голосов в императорском совете коалиция может развалиться в любой момент, если уже не развалилась.
— Все это лишком сложно для меня, — вздохнул я.
Станет выздоровление кронпринцессы Анны благом для империи или приведет к еще большему росту напряженности, я не знал, да и не особо задумывался на этот счет. В любом случае сейчас от меня уже ничего не зависело. Я сумел вернуть к жизни Елизавету-Марию, но суккуб располагала собственной силой, требовалось лишь придать ей начальный импульс, запустить маховик. Справиться же с недугом принцессы несравненно сложнее, без утраченного таланта сиятельного тут не обойтись.
Альберт перебрался из кресла на кушетку, разжег кальян и приложился к мундштуку, вырезанному из слоновой кости.
— Но не будем о грустном! — объявил он, выпуская к потолку длинную струю пахучего дыма. — Здоровье моей драгоценной супруги удивительным образом пошло на поправку, и она вовсю кипит энергией и фонтанирует новыми идеями!
Я с интересом посмотрел на поэта.
— Что я пропустил?
— Ты? Ничего, — рассмеялся Альберт. — Разговор был тет-а-тет. За закрытыми дверями. И знаешь, что заявила моя благоверная в кульминационный момент нашей… э-э-э… беседы?
— Откуда же?
— Она хочет летать!
— Что, прости? — решил я, будто ослышался.
— Ее манит небо, — объявил Брандт. — Небо, Лео! Аэропланы! Дирижабли, сказала она, для скучных стариков!
— Последствия горячки, не иначе. Пройдет.
— Вот уж сомневаюсь. Если ей что-то втемяшится в голову, она не отступится.
— Но аэроплан? Женщина-пилот? Вздор!
Альберт рассмеялся.
— Ты еще не видел ее новую прическу! Вот уж будет фурор, когда она покажется на публике! — Он приложился к мундштуку кальяна, затянулся, выдохнул и рассудительно произнес: — Но в свете премьеры моей постановки небольшой скандал не повредит. Стоит добавить, знаешь ли, перчинки…
— Не обожгись, — предупредил я.
— Советуешь с высоты своего жизненного опыта? — развеселился поэт. — Лео, уже одиннадцатый час, позволь нескромный вопрос, почему ты до сих пор не отправился в кровать? Какое обстоятельство омрачило встречу двух любящих сердец?
— Не могу подняться на ноги, — спокойно ответил я.
— Вы поругались, и теперь ты полагаешь, что Лилиана заперла дверь спальни изнутри? Опасаешься постучать и не дождаться ответа?
Я мрачно посмотрел на приятеля, потом с тяжелым вздохом признал:
— Так и есть.
— И ты собираешься провести здесь всю ночь в надежде, что тебя простят и позовут в постель?
— Да.
— Пора повзрослеть, Лео, — покачал головой Альберт Брандт. — Надо учиться выстраивать отношения. Иди и попроси прощения. Не важно, за что, не важно, кто виноват. Просто сделай первый шаг. Это кресло от тебя никуда не убежит.
Я только вздохнул и сильнее укутался в халат. Меня бил озноб.
— Боишься? — раскусил меня поэт.
Ответа на этот вопрос я не знал.
Боялся я разрушить свои отношения с Лили и причинить ей боль?
Боялся — да, но как-то уже по привычке, без былой остроты. Нет, Лилиана привлекала меня ничуть не меньше прежнего, просто почему-то не получалось и дальше бояться искренне, до вспотевших ладоней, дрожи в коленках и немоты. Я будто наблюдал за происходящим со стороны.
Раньше меня подводили нехватка уверенности в собственных силах и неумение абстрагироваться от происходящего, а теперь я бы и рад был вернуть все обратно, чтобы вновь почувствовать всю полноту жизни, но не мог.
Чертова электротерапия…
— Иди спать, — посоветовал Альберт.
Я с трудом поднялся из кресла, и немедленно накатило головокружение. Ноги стали ватными, в ушах зазвенело, а озноб сменился жаром, на спине выступил пот. Кости и суставы закрутило, мышцы стало рвать болью. И не было ни малейшей уверенности, что смогу протянуть эту ночь без привычной уже инъекции морфия.
— Тебя проводить? — участливо поинтересовался Альберт. — А то ты бледный словно смерть.
— Не надо! Просто ногу отсидел, — криво улыбнулся я, отлип от спинки кресла и направился к выходу из гостиной. — Спокойной ночи!
— Вторая комната после ванной! — подсказал поэт.
Мог бы и не предупреждать — лишь под одной дверью пробивалось в темноту коридора неровное сияние ночника.
Я тяжело навалился на стену и постоял так какое-то время, но не слишком долго — подгибающиеся колени заставили собраться с решимостью, толкнуть дверь и переступить через порог. Сменившая платье на ночную сорочку Лилиана лежала в постели и читала книгу; свет электрической лампы в изголовье кровати больно резанул по привыкшим к полумраку глазам.
— Лили! — выдавил я из себя и облизнул пересохшие губы, не зная, как начать разговор.
Она отложила книгу на тумбочку и вздохнула.
— Иди спать, Лео. На тебе лица нет.
— С этим не поспоришь, — пробормотал я, обошел кровать и, кинув халат в кресло, с протяжным стоном уселся на упругий матрац.
— Святые небеса! — охнула Лилиана у меня за спиной. — Этот шрам, его раньше не было!
— Был, конечно, — ответил я и попытался лечь, но подруга удержала меня.
— Да нет же! На позвоночнике, чуть выше крестца! — Лилиана присмотрелась и легко раскусила мою ложь. — Рана еще заживает! И это след пулевого отверстия! Тебе стреляли в спину, Лео?
Отрицать очевидное было глупо.
— Так получилось, — вздохнул я и медленно опустился на подушку.
— Но кто это был?
— Не знаю.
Вновь начало знобить, и я натянул на себя одеяло, заодно скрыл синяки на ребрах.
— Лео, а если бы пуля попала в сердце? Ты бы умер! — задрожала Лилиана. — Да и с поврежденным позвоночником мог остаться парализованным на всю жизнь!
— Я знаю, — вздохнул я. — Знаю. Но от меня ничего не зависело. Просто так сложились обстоятельства. И как видишь — парализованным я не остался.
Лилиана уселась на кровать рядом со мной и с упреком спросила:
— Почему ты не прислал мне весточку?
— Не мог.
— Как так?
Я накрыл рукой девичью ладонь и легонько стиснул пальцы.
— Лили, я действительно не мог. Ранение оказалось слишком серьезным, я до сих пор не восстановился полностью.
— Я бы могла помочь!
— Я знаю. Но пуля и в самом деле повредила позвоночник. Какое-то время я даже был парализован. У меня не было с собой документов, никто не знал, кто я такой, а сам я никому не мог этого сказать.
— Альберт обошел все больницы!
— В «Готлиб Бакхарт» он зайти не догадался. Да его бы и не пустили.
— Тебя поместили в «Готлиб Бакхарт»? — обмерла Лилиана. — Но почему?!
— Направили на принудительное лечение. Возразить я, как понимаешь, не мог. Но так оказалось даже лучше — электротерапия поставила меня на ноги. Я вернулся, как только смог.
— А твои родственники?
— Они помогли мне выбраться из клиники, — расплывчато ответил я, притянул Лили к себе и поцеловал. — Давай спать!
Но Лилиана и не подумала успокоиться. Ответив на поцелуй, она вдруг нырнула под одеяло и провела рукой по моей груди. Сердце заколотилось с перебоями, девичьи пальцы скользнули по коже, будто по оголенным нервам. Я жаждал продолжения, но одновременно и страшился его. И это разрывало душу на куски.
— Я так скучала по тебе, Лео! — прошептала Лилиана, и на миг показалось, будто ее бесцветно-серые глаза светятся сильнее лампы в изголовье кровати.
— Я тоже скучал, любимая.
— Но я больше…
Девичьи пальцы скользнули с груди на живот, и я вымученно улыбнулся.
— Боюсь, сегодня от меня не будет много толку.
Но Лилиана продолжила целовать мою грудь, постепенно опускаясь вслед за ладошкой.
— Пожалуй, не стоит! — хрипло выдохнул я, чувствуя, как щекочут кожу локоны черных волос.
— Успокойся, любимый. Я знаю, что делаю! — отозвалась Лилиана и замолчала, не оставляя своих попыток расшевелить меня, и очень скоро я понял, что показавшиеся игрой на оголенных нервах легкие касания пальцев не идут с новыми ощущениями ни в какое сравнение. И теперь мне хотелось лишь одного — чтобы это никогда не кончалось. Более того — в дрожь бросило от одной лишь мысли о неизбежности финала.
Но развязал мой язык вовсе не этот восхитительный страх. Нет, я просто понял, что, если не расскажу Лилиане о себе сейчас, не смогу рассказать никогда. А мало что убивает чувства так быстро, как скелеты в шкафу.
— Ты хотела узнать о моих родственниках, Лили? — хрипло выдохнул я. — Что ж, слушай…

5

Я рассказал обо всем. Обо всем, что касалось меня.
Раскрывать чужие тайны не посчитал нужным. Некоторые секреты убивают не отношения, они убивают неосторожных на язык людей. Я ничего не рассказал Лилиане о фантомном сердце принцессы и о том, откуда взялись шрамы на моей груди. Но в остальном впервые за все время нашего знакомства я был с ней абсолютно откровенен.
И в итоге мне стало легче. Действительно стало.
Впрочем, имелись для того причины и чисто физиологические.
— Вот теперь можно спать, — сонно промурлыкала мне на ухо Лили, обняла и задремала еще прежде, чем я успел хоть что-то ответить.
Я дотянулся до выключателя и погасил лампу. Сердце неровно постукивало, но уже успокаивалось, размеренное дыхание девушки словно служило для него метрономом и задавало ритм.
И даже так сна не было ни в одном глазу. В голову лезла полнейшая ерунда, незаметно подкрались ночные страхи — неуловимые, но изматывающие. Тошно стало на душе и тоскливо, а почему, понять никак не получалось, сколько ни ломал над этим голову.
Все ведь хорошо, так чего переживать? Неужели дело исключительно в пропущенной инъекции морфия?
О наркотиках я рассказывать подруге не стал, полагая, что справлюсь с этим пагубным пристрастием без посторонней помощи. Только справлюсь ли? Впрочем, у меня просто не было иного выхода…

Лилиана размеренно дышала во сне; я лежал рядом и никак не мог задремать. И лишь когда с первого этажа донеслось двенадцать размеренных ударов настенных часов, как-то неожиданно, одним рывком провалился в кошмар.
Не заснул — именно провалился. Я даже позы не поменял, как лежал на спине, так и продолжил лежать, только теперь подо мной был не мягкий матрац, а жесткая поверхность каталки. И душу снова резал скрип расшатавшегося колеса.
Скрип. Скрип. Скрип.
Меня везли по коридору с закрытыми дверьми; лицо толкавшего каталку человека терялось в темноте, разглядеть его никак не получалось.
А еще я не мог ни пошевелиться, ни выдавить из себя ни слова. Я вновь был парализован. И вновь вернулся в «Готлиб Бакхарт». Осознание этого факта ткнулось в сердце раскаленной иглой, и я бы умер на месте, но у мироздания были на мой счет совсем иные планы. Постепенно в коридоре начало разгораться оранжевое свечение, и его неровные отсветы высветили лицо санитара. Это оказался маэстро Марлини, в глазах его плясали огни преисподней.
— Добро пожаловать в ад! — расхохотался он.
Я запрокинул голову и увидел, что коридор заканчивается топкой крематория, но прежде чем мертвый гипнотизер закатил тележку в огонь, меня рывком выбросило из разлетевшегося на куски кошмара.

Очнувшись, я какое-то время лежал на кровати с судорожно бьющимся сердцем и жадно хватал воздух распахнутым ртом, а только начал успокаиваться, как вдруг расслышал знакомый скрип.
«Мертвые санитары явились по мою душу!» — промелькнула заполошная мысль, но я сразу выкинул ее из головы.
А скрип между тем никуда не делся.
Я поднялся с кровати, высвободил из кармана брошенного в кресло халата «Веблей — Фосбери» и прислушался, но нет — скрип не послышался и раздавался вовсе не в моей голове. Показалось, будто что-то размеренно скрежещет где-то на первом этаже особняка.
Взломщики?
Донимавшая весь вечер слабость оставила меня, ноги больше не подгибались, а руки не дрожали, поэтому я накинул халат, затянул пояс и осторожно выглянул в коридор. После электротерапии мое ночное зрение заметно ослабло, но проникавшего через окна света уличных фонарей было достаточно, чтобы убедиться в отсутствии в коридоре посторонних.
Зажав револьвер под мышкой, я резким движением взвел курок, но и так металлический щелчок прозвучал в тишине ночного дома ударом кузнечного молота.
Замерев на миг на месте, я пересилил неуверенность и двинулся к лестнице. Стоило бы поднять тревогу, но начавшаяся суматоха наверняка позволит неведомому злоумышленнику скрыться, а мне хотелось застать его с поличным.
Кто он и зачем явился? — вот что я намеревался выяснить, осторожно спускаясь по крутым ступенькам на первый этаж. Странное скрежетание привело меня в задний коридор, я повернул за угол и очутился у распахнутой настежь двери чулана.
Кто-то решил покопаться в привезенных из фамильного особняка вещах? Неужели среди прислуги завелся воришка? А скрип — это попытка взломать очередной замок?
Версия убедительной не показалась, поэтому я перехватил револьвер двумя руками, шагнул к двери… и оцепенел при виде сиявших в темноте глаз.
— Не спится? — спросил Зверь и вновь провел по точильному камню лезвием кухонного ножа. Скри-и-ип!
Меня перекосило, а темная фигура в плаще до пят шагнула в коридор и показала разделочный нож:
— Малыш, ты только глянь, что я здесь нашел!
Я попятился, но недостаточно быстро. С острия ржавого клинка сорвалась ослепительная искра и угодила в руку. Голова закружилась, и я бухнулся на колени, чувствуя, как дрожит в груди сердце.
— Драть! — рыкнул альбинос, отскакивая в глубину чулана.
Облик его на миг расплылся облаком серого дыма, и мимолетная нереальность вовсе не была иллюзорной: разделочный нож скользнул сквозь когтистые пальцы, Зверь поймал его лишь у самого пола.
— Держись от меня подальше! — приказал я, переведя дух.
— Малыш, что за ерунда с тобой творится? — опешил альбинос.
Я поднялся с колен и тяжело оперся на стену.
— В тебе слишком много силы, и ты не способен удержать ее в себе. Не приближайся больше ко мне! Понял? Не приближайся!
— Точно! Силу тянет к тебе! Ты ведь тоже пробовал сердце падшего! — сообразил Зверь, прищелкнув когтистыми пальцами. — Она признала тебя своим!
— Держись от меня подальше!
Альбинос расплылся в широкой улыбке во всю свою зубастую пасть и сделал маленький шажок, сокращая разделявшее нас расстояние.
— Малыш, а ты не заберешь силу себе?
— Назад! — скомандовал я, поскольку просто физически не мог совладать с такой прорвой энергии.
— Драть! — осклабился в ответ Зверь. — С чего бы это мне слушаться тебя, Лео?
— Если сила падшего поглотит меня, тебе конец в любом случае! Так что брось дурить и дай мне все исправить. Я что-нибудь придумаю!
— Тик-так, малыш, — шепнул альбинос. — Тик-так! Время уходит.
Я протянул ему револьвер.
— Так вышиби себе мозги, если такой нетерпеливый.
— Хорошая попытка! — хохотнул Зверь, завернулся в плащ и зашагал по коридору, на ходу продолжая править точильным бруском лезвие разделочного ножа. Того самого ножа, которым мне первый раз вырезали сердце.
— Стой! — окликнул я его.
Альбинос обернулся.
— Ну?
— Ты ведь просто образ из моей головы, — сказал я. — В действительности ты существуешь лишь там. Мог кто-то еще пробраться в мое сознание?
— Да ты окончательно рехнулся!
— Уже давно. Еще когда выдумал тебя.
Зверь хмыкнул.
— Кто конкретно беспокоит тебя, малыш?
Я собрался с духом и сознался:
— Маэстро Марлини.
Гримаса отвращения превратила и без того страшную физиономию альбиноса в гротескную морду каменной горгульи.
— Не стоило тебе убивать его, — заявил Зверь.
— Это не ответ!
— Лео, у тебя в голове такая пустота, что слышно, как свистит между ушами ветер. Там в каменном мешке заперт одинокий маленький мальчик — и больше никого нет. Драть! Даже я сбежал оттуда при первой же возможности! — выдал альбинос и зашагал прочь.
— Гад! — выдохнул я ему в спину.
— Я все слышал! — послышался в ответ тихий смешок, а потом Зверь растворился в тенях, словно его и не было вовсе.
Я убрал револьвер в карман халата и заглянул в чулан, где альбинос побросал вскрытые ящики и коробки. В одной из них сверху лежала серебряная рамка с фотографией мамы; я счел нужным прихватить ее с собой, а больше ничего трогать не стал. Просто прикрыл дверь чулана и поднялся на второй этаж.

Лилиана крепко спала. Я поставил рамку с фотоснимком на туалетный столик, кинул халат в кресло и осторожно, чтобы не разбудить Лили, забрался под одеяло. После встречи с вымышленным другом мне было не по себе, но нервозность не помешала задремать. Я больше не боялся кошмаров, напротив, с радостью укрылся в мягких объятиях сна от навалившихся забот и проблем реальности.
Во сне я стоял посреди бескрайней степи, и всюду, куда только доставал взгляд, под легкими дуновениями ветерка покачивались алые маки. Голову дурманил густой аромат цветов, захотелось лечь на землю и уставиться в бесконечно-синее небо, но прежде чем я успел осуществить это желание, за спиной раздался женский голос:
— Красиво, не правда ли?
Я резко обернулся и оказался лицом к лицу с молодой девушкой в неуместном для прогулки по степи длинном платье. Некоторый недостаток изящества открытого и симпатичного лица с лихвой перекрывался очарованием юности, но красавицей незнакомка с лучащимися ясным огнем глазами мне вовсе не показалась.
Стоп! Незнакомка?!
Вспомнились газетные публикации; я посильнее запахнул халат и склонил голову.
— Выше высочество…
— Бросьте, кузен! — звонко рассмеялась кронпринцесса Анна, поправляя растрепанные ветром волосы. — Это просто сон, оставьте правила этикета для личной встречи во дворце.
Памятуя, чем кончилось последнее приглашение, встречаться с наследницей престола мне нисколько не хотелось, но вслух своих сомнений я высказывать не стал и промолчал, ожидая продолжения.
Фрейлина-оракул связала нас, теперь мы со Сновидцем не казались друг другу безликими силуэтами, но принцесса не воспользовалась представившейся возможностью разглядеть меня, все ее внимание занимало поле маков. Или же она просто не знала, с чего начать разговор?
Мысль эта пробежала по спине неприятным холодком.
Я был обязан своим спасением одному из самых могущественных людей планеты, а запросы сильных мира сего никогда не отличались скромностью. Какая услуга потребуется от меня взамен?
Но кронпринцесса не стала озвучивать никаких просьб, вместо этого она обвела рукой поле и повторила вопрос:
— Красиво, не правда ли?
— Красиво, — односложно признал я.
— Это картина, — пояснила Анна. — Я никогда не покидала Новый Вавилон и знаю мир лишь по фотоснимкам и картинам.
— Такова обратная сторона власти.
— Вовсе нет, — не согласилась со мной принцесса. — Всему виной мое слабое здоровье. И я безмерно благодарна вам, кузен, за свое спасение. Просто невозможно передать словами, какую вину я испытываю сейчас…
— Не стоит! — поморщился я, стремясь поскорее закончить неприятный разговор. — Случившееся не зависело ни от вас, ни от меня. Решения принимали другие. Вам не за что благодарить меня и укорять себя.
— Есть! — возразила Анна, и впервые в ее голосе прорезались властные интонации наследницы престола.
Этого и следовало ожидать. Пусть дед принцессы сам провозгласил себя императором, но власть меняет людей куда вернее и скорее, нежели многие поколения связанных близкородственными браками предков.
Альберт Брандт однажды заявил по этому поводу, что моральными уродами становятся куда быстрее, нежели проявляется вырождение физическое.
— Как скажете, ваше высочество, — склонил я голову перед наследницей престола и заодно повернулся спиной к набравшему силу ветру. Небо потемнело, маки колыхались волнами, будто красное штормовое море.
— Я обязана вам жизнью, но при этом должна потребовать ответную услугу за освобождение из клиники, — продолжила принцесса. — Мне просто не к кому больше обратиться. Пока я пребываю в коме, не решатся действовать даже самые преданные люди. А если промедлить еще немного — империя развалится на отдельные провинции и начнется всеобщая война всех против всех.
— Герцог Логрин не справляется?
Анна зло рассмеялась, и сильные эмоции самым неожиданным образом преобразили лицо кузины, оживив его и сделав необычайно привлекательным.
— Герцог не видит дальше собственного носа! — отрезала принцесса. — Он озабочен лишь удержанием своего положения и потому готов договариваться с кем угодно и о чем угодно, лишь бы сохранить статус-кво! То, что не укладывается в его картину мира, он просто игнорирует! Берлин, Вена и Рим заключают тайный договор, и это остается без последствий! Объемы дипломатической переписки между правительствами Англии, Франции и России возрастают в разы, но никто не обращает на это внимания. Персы претендуют на Константинополь, египтяне — на Гибралтар и Аравию! В Индии беспорядки, Новый Свет все больше удаляется от метрополии. Справляется ли герцог Логрин? Ответ на этот вопрос очевиден. Нет, он не справляется!
Охватившее наследницу престола волнение бурей прокатилось по сновидению, сильный ветер теперь едва не сбивал с ног, а по небу с головокружительной скоростью неслись свинцовые облака.
— Чего вы хотите от меня?! — прокричал я, силясь перекрыть жуткий гул, но тут небосвод надвое рассекла ослепительно-яркая черта, словно над нами пронесся гигантский болид. И сразу наступила тишина.
— О нет! — выдохнула Анна, подскочила ко мне и ударила по щеке. — Просыпайтесь, кузен! Просыпайтесь немедленно!
Я просто не успел. Разрезанный надвое небосвод разверзнулся, и на степь хлынул ливень пылающей серы. Маки сгорели в один миг, вокруг нас раскинулось море огня. Раскаленный воздух и горький дым выжгли легкие, плоть продержалась под напором жидкого пламени немногим дольше, но агония тянулась и тянулась, пока огонь пожирал само мое сознание.
Боль вышвырнула из сновидения; я очнулся и зашелся в приступе надсадного кашля из-за отвратительной вони горелой плоти и серного дыма. Покрывало и наволочка промокли от пота, крупные капли катились по щекам и лбу, но у меня просто не было сил пошевелиться, чтобы промокнуть их краем простыни.
А в голове, будто отрывок кинопленки, все крутился и крутился обрывок сновидения, в котором обугленные губы пылающей принцессы складываются в одно-единственное слово: «Убей!»
— Убей! — беззвучно сказала она, а потом из распахнутого рта кузины вырвалось пламя.
Больше ничего кронпринцесса сказать не успела, но это уже не играло никакой роли. Имя жертвы непременно будет озвучено в следующую нашу встречу, и я не видел никакой возможности ответить на просьбу принцессы отказом.
Я дал слово и обязан его сдержать. Или умереть. Третьего не дано.

Часть четвертая
Стрелок. Линзы и патентованный глушитель Максима

1

Человек не может жить без воды, воздуха и сна. Это объективная реальность, с этим ничего поделать нельзя.
Я знал людей, которые боялись спать — кого-то мучили кошмары, кто-то попросту опасался не проснуться, — но никто из них не смог преодолеть свою природу. Рано или поздно, несмотря на литры крепкого кофе и дорожки кокаина, они сдавались и засыпали. Иногда — на ходу. Иные — навсегда.
У меня не было ни единого шанса продержаться без сна сколь бы то ни было долго, я прекрасно отдавал себе в этом отчет. Принцесса непременно до меня доберется не этой ночью, так следующей, но все же до самого утра я так и не сомкнул глаз.
Впрочем, никаких особых усилий это не потребовало. Что именно сказалось — нервотрепка, отказ от морфия или последствия электротерапии, но ни малейших позывов задремать я не ощутил. Просто лежал рядом с Лилианой, слушал ее размеренное дыхание и старался не думать о новых бедах и проблемах.
Получалось плохо.
А потом Лили повернулась ко мне и улыбнулась.
— У тебя изменились глаза, Лео.
Я принял беззаботный вид и провел ладонью по неровно обстриженной макушке.
— Не только глаза.
— Ну, стрижку мы тебе устроим!
Лилиана поцеловала меня, накинула халат и убежала приводить себя в порядок в ванную комнату. Я немного повалялся в постели, потом осторожно поднялся на ноги и прислушался к своим ощущениям. Болели ребра и ныли мышцы, а в остальном ничего особо не беспокоило. Даже голова не кружилась. И — удивительное дело — вернулся аппетит.
Я надел халат и отправился вслед за Лилианой, но спокойно умыться не получилось. Подруга велела раздеваться и садиться на выставленный в середину комнаты табурет, а сама вооружилась расческой и ножницами.
— Проще сходить в цирюльню! — запротестовал я, ежась от холода, да только Лили даже слушать ничего не стала.
— Здесь работы на пять минут, — сообщила она, подцепляя расческой и состригая неровные клоки волос. — А сейчас на тебя без слез не взглянешь!
Я только вздохнул.
Вскоре от состриженных волос начала зудеть кожа, но при малейшей попытке почесаться Лилиана шикала на меня и требовала сидеть спокойно.
— Знаешь, Лео, — произнесла она в конце, — мне хочется навестить родителей, но не уверена, будет ли это удобно…
— Почему нет? — не понял я причину странной нерешительности.
— Ты только вернулся, а меня наверняка упросят задержаться дома. Придется провести там день или даже два.
— Не переживай, — погладил я подругу по руке. — Если хочешь, могу поехать с тобой, но с ночевкой не останусь — надо разобраться с делами.
— Я все понимаю. — Лилиана щелкнула ножницами и вдруг хихикнула: — Ты же у нас — особа королевской крови!
— Формально — нет, — возразил я, понемногу начиная жалеть о своей вчерашней откровенности. — Климент сам провозгласил себя императором, а его брат стал герцогом, он не являлся частью императорской фамилии.
— Мне все равно, — улыбнулась Лили, отложила ножницы и поинтересовалась: — Ну и как тебе?
Я поднялся с табурета, посмотрелся в зеркало и обнаружил, что с новой стрижкой напоминаю то ли армейского новобранца, то ли портового грузчика. Короткий ежик едва топорщился над головой, но ничего более приличного не смог бы сотворить даже самый искусный цирюльник.
— Очень даже неплохо. У тебя талант!
— Ты мне бессовестно льстишь, — не приняла всерьез похвалу Лилиана. — И отрасти волосы, прежде чем показываться на глаза моим родителям. Они люди строгих взглядов.
— Особенно мама, — вздохнул я.
— Ты относишься к ней предвзято! — укорила подруга и покинула ванную комнату.
Я умылся, почистил зубы и побрился, а только вышел в коридор, и успевшая переодеться в домашнее платье Лилиана потянула меня на первый этаж.
— Идем, Мари готовит завтрак, не стоит заставлять ее ждать.
— Но…
— Никаких «но», Лео! — отрезала Лили. — И не волнуйся, миссис Харди сегодня взяла выходной, кроме нас, в доме никого.
Пришлось идти на кухню, где хозяйничала Елизавета-Мария в длинной юбке и накинутом поверх блузы переднике. От ее длинных рыжих локонов не осталось и следа; суккуб щеголяла короткой мальчишеской стрижкой, удивительно подходящей к ее похудевшему и заострившемуся лицу.
При нашем появлении Елизавета-Мария оторвалась от плиты и округлила глаза.
— Оригинально! — только и вымолвила она.
Захотелось посоветовать ей посмотреться в зеркало, но я пересилил себя и молча сел за стол у выходившего в глухой внутренний дворик окна.
— Как тебе новая прическа Леопольда, Мари? — поинтересовалась Лилиана, вложив в электрический тостер два ломтика белого хлеба.
— У тебя талант, — повторила Елизавета-Мария мои слова и убрала с огня сковороду с беконом.
— Да вы смеетесь надо мной! — обиделась Лили.
— Ничуть, дорогая, — мягко улыбнулась суккуб. — Вчера на голове Лео бы сущий кошмар, а сейчас посмотри на него — приличный человек! Подумаешь, тифом переболел…
Девушки рассмеялись, я покачал головой.
— И когда только успели спеться?
Лилиана выставила передо мной тарелку с яичницей и беконом, потом принесла поджаристые хлебцы и сообщила:
— Между прочим, у нас с Мари нашлось предостаточно общих интересов.
Я с сомнением посмотрел на суккуба.
— Например?
— Индийское культурное наследие, — с загадочной улыбкой произнесла Елизавета-Мария.
— Тебе интересна индийская культура? Серьезно? — не поверил я. — Лили жила в Калькутте, но что знаешь об индийской культуре ты?
Суккуб провела языком по верхней губе и лукаво улыбнулась.
— «Камасутра» по праву считается одним из древнейших трактатов о чувственных отношениях между мужчиной и женщиной. В основном мы обсуждали именно ее.
— О! — только и выдавил я из себя и повернулся к Лилиане.
Под моим взглядом подруга смутилась, зарделась и выскочила с кухни.
Елизавета-Мария рассмеялась.
— Приятно осознавать, что наше обсуждение не кануло втуне и получило практическое применение. За тебя остается только порадоваться, Лео. Ты в надежных… руках.
Я с сомнением посмотрел на завтрак и поднялся из-за стола.
— Ну хоть кто-то не изменился, — пробормотал я, покидая кухню.
Отыскать Лилиану труда не составило: она сидела на кровати в спальне и дулась.
— Что случилось, дорогая? — спросил я, садясь радом.
— Что случилось?! — опешила Лили и на миг даже потеряла дар речи от возмущения. — И ты еще спрашиваешь?!
— А что я такого сказал?
— Не что, а как! Не мог промолчать? Мари все поняла!
— Поняла? — вздохнул я. — Что именно она могла понять?
— То, что я вчера сделала! — Лилиана замялась, вновь покраснела и взмолилась: — Лео, прошу, не заставляй меня произносить это вслух!
Я не стал продолжать разговор, просто обнял подругу и повалил на кровать.
— Не надо! Перестань! — попыталась высвободиться из моих объятий Лили, но сразу хихикнула: — Лео, ты ведь сам говорил, что не в состоянии!
— Это было вчера, — парировал я, покрывая поцелуями девичью шею. — К тому же ты наглядно показала всю глубину моего заблуждения.
— Лео!
— Молчу-молчу…

2

Когда мы вновь спустились на кухню, завтрак успел давно остыть. Елизавета-Мария милостиво согласилась подогреть яичницу и с интересом посматривала на нас с Лилианой, но от ехидных ремарок воздержалась.
Потом Лили вспомнила о вызванном извозчике и убежала собирать вещи, я же решил не мешать ей и остался пить чай.
Елизавета-Мария налила себе вина, заняла место у приоткрытого окна и вставила в мундштук длинную сигаретку.
— Да, совсем забыла! — встрепенулась она, закуривая. — Благодарю за подарок. Я тронута.
— Подарок? — не понял я.
— Сабля твоего деда, — пояснила суккуб, стряхнула пепел на фарфоровое блюдечко и догадалась. — А! Так это был не ты!
— Не я.
— Вернуть саблю?
— Оставь себе, — покачал я головой, гадая, с какой стати мой вымышленный друг решил вдруг сделать суккубу столь странный подарок.
От желания досадить или за этим жестом скрывается нечто большее?
Впрочем, у меня с избытком хватало забот, несравненно более важных, потому я решил оставить все как есть.
Раздался стук во входную дверь; Елизавета-Мария затушила сигаретку и отправилась в прихожую. Я в своем домашнем халате и тапочках показываться на людях не стал и встал за простенком в коридоре, на всякий случай взведя перед тем курок револьвера. Но в оружии необходимости не возникло — это прибыл вызванный Лилианой извозчик.
Я помог спустить на первый этаж легкий чемоданчик подруги и обнял ее на прощанье.
— Скоро увидимся, — шепнула Лили, поцеловала и убежала на улицу.
Елизавета-Мария заперла за ней дверь и внимательно оглядела меня с головы до ног.
— Рассказать тебе об исторической ценности «Камасутры» или сразу перейдем к практическим занятиям? — поинтересовалась суккуб.
— Воздержусь.
— Умный мальчик, — рассмеялась Елизавета-Мария, поднимаясь по лестнице. — Если Альберт вернется домой раньше меня, пусть не волнуется. Я еду на летное поле!
— На летное поле? — не понял я. — Ты серьезно?
— Более чем.
Тяжело отдуваясь, я поднялся на второй этаж и последовал за суккубом.
— Но зачем?
— Рутина убивает! — ответила Елизавета-Мария, проходя в свою спальню. — Пусть нас и лишили радости полета, украли небо, но память об этом спит в моей крови. Я хочу ее разбудить. Полет на аэроплане — уверена, это будет нечто особенное. Возможно, даже не хуже плотских утех. В последнее время мне не хватает страсти. Я ведь верная жена, Лео. Я не изменяю Альберту.
Суккуб расстегнула юбку и скинула ее к ногам, оставшись в коротких панталонах с кружевными оборками, и я вышел в коридор.
— Уверена, что хочешь именно этого? — спросил, прислонясь к стене. — Утерянную силу не вернуть!
— Не сыпь соль на рану! — резко отозвалась суккуб, задетая моей репликой за живое. — Думаешь, просто было расстаться с таким могуществом, едва обретя его?
— Полет не поможет тебе позабыть об утрате.
— Лео, дорогой! Даже если мне не понравится, столь экстравагантный поступок жены известного поэта не останется незамеченным для обозревателей светской хроники. Альберту не помешает немного рекламы, а если соблазнить кого-нибудь из участников постановки, дело кончится дуэлью. Альберт хоть и похваляется широтой взглядов, на деле жуткий ревнивец.
— Вы нашли друг друга, — усмехнулся я и отправился в спальню Лилианы, но сразу вернулся обратно: — Кто отвезет тебя на летное поле?
— Лео, ты отстал от жизни! — рассмеялась Елизавета-Мария, выйдя в коридор в блузе и велосипедных штанах-блумерах. В руках она держала короткую кожаную куртку. — Гонорар Альберта за выступление в Монтекалиде был столь бесстыдно хорош, что он выписал из Нового Света паровую самоходную коляску. У меня еще не было возможности опробовать ее. Прокатимся?
— Ты умеешь водить?
— Я полна скрытых талантов, тебе ли этого не знать?
— Мне надо одеться. Подождешь?
— Буду у каретного сарая. Выходи через заднюю дверь.
Я кивнул и зашагал по коридору, но только поравнялся с распахнутой дверью ванной комнаты, как меня окликнула Елизавета-Мария.
— Лео! — позвала она.
— Да? — обернулся я, и в этот самый миг звякнуло стекло и что-то глухо стукнуло по стене на уровне моей головы.
— Падай! — отрывисто бросила Елизавета-Мария, а только я повалился на пол, и тотчас послышался новый удар.
Я откатился от двери, прижался к стене и вытянул из кармана халата «Веблей — Фосбери».
— Держись подальше от окон! — крикнул после этого суккубу.
Та лишь фыркнула и скрылась в спальню, но сразу появилась обратно с саблей в руке.
— Лео, ты собираешься ловить стрелка или нет? — спросила она, сбегая по лестнице на первый этаж.
Именно стрелка, пулевые отверстия в стенах не оставляли в этом ни малейших сомнений.
Я выругался, но отлип от стены и бросился вслед за Елизаветой-Марией. Выбежав на улицу, мы со всех ног рванули к дому через дорогу. Я вскинул револьвер, беря на прицел окна, но движения в них не уловил, в глаза бросилось только темное пятно под самой крышей.
Елизавета-Мария первой ворвалась в особняк с саблей наголо и с ходу прижала к стене какого-то тщедушного мужичка.
— Где он?! — прорычала она. — Говори!
— О чем вы?! — опешил насмерть перепуганный бедолага.
Я взглянул на доску со списком жильцов и подсказал:
— Квартиросъемщик с третьего этажа, окна выходят на улицу.
— А что, собственно…
К мужичку начала возвращаться уверенность, но Елизавета-Мария вмиг взяла его в оборот:
— Извращенец с подзорной трубой, который следил за мной в ванной, где он?!
Управляющий замер с отвисшей челюстью, и я, пряча за спиной руку с револьвером, зашагал к лестнице в дальнем конце коридора.
— Где он? — вновь прошипела суккуб.
— Так ушел! — опомнился мужичок. — И не жилец это был вовсе, просто квартиру осмотреть попросил!
Я выглянул на задний двор и спрятал револьвер в карман халата.
— Покажите нам квартиру! — потребовала Елизавета-Мария, а стоило мужичку заколебаться, мило улыбнулась: — Вам ведь не нужен скандал, так? Или придется вызвать полицию?
— Но ваша с-сабля…
— Это театральный реквизит, — улыбнулся я. — Так вы хотите прочитать об этом возмутительном инциденте в газете или уладим все полюбовно?
Меньше всего управляющему нужна была огласка случившегося; он враз перестал упрямиться и повел нас на третий этаж. Елизавета-Мария незаметно придержала меня на лестнице и напомнила:
— Я не слышала выстрелов.
— Я тоже, — кивнул я, вновь достал револьвер и спрятал его за спину.
— И местные жильцы не всполошились…
— Не всполошились.
Это было действительно странно. В меня стреляли, но выстрелов никто не слышал. Как такое могло случиться? Сразу вспомнилось духовое ружье Бастиана Морана, и по спине пробежали колючие мурашки. Если старший инспектор решил взять правосудие в свои руки, остается либо бежать из столицы, либо действовать на опережение. И то и другое чревато совершенно ненужными осложнениями.
Но стоило лишь пройти в квартиру, и эти подозрения рассеялись сами собой. Уже в прихожей я уловил пороховую гарь, а в гостиной она усилилась еще больше. С револьвером в руке обежав все комнаты, я вернулся к распахнутому окну, прижал к плечу воображаемое ружье и взглянул, куда могли отлететь стреляные гильзы. В той стороне оказался сервант, чтобы заглянуть под него, пришлось лечь на пол, но возня того стоила: у самого плинтуса обнаружилась винтовочная гильза весьма необычного калибра.
Тридцать два — двадцать, винчестер. Первый раз с таким сталкиваюсь.
Спрятав латунный цилиндр в карман, я вернулся в коридор к управляющему, который к этому времени уже целиком и полностью поддался очарованию суккуба и едва ли отдавал себе отчет, с каким шумом мы вломились в дом.
— Можете описать постояльца? — спросил я его.
— Обычный господин, немногим за сорок, — коротко ответил дядька, но недовольная гримаса Елизаветы-Марии моментально прочистила ему память.
— Невысокий, худощавый, рыжий, — начал перечислять управляющий. — В очках. Представился Роем Ллойдом. Выговор, как у выходцев с Британских островов. Англичанин, шотландец или ирландец — не подскажу.
— У него что-то было с собой?
— Только тубус. Сказал, работает чертежником.
— Благодарю, милый. Ты просто чудо, — расплылась в чарующей улыбке Елизавета-Мария, а когда мы начали спускаться по лестнице, спросила: — Лео, во что ты влез на этот раз?
— Ни во что.
— Тебя пытались убить!
— Понятия не имею, кто и зачем.
Я первым вышел на улицу, настороженно огляделся по сторонам и перебежал через дорогу.
— С твоей смертью в моей жизни произойдут весьма серьезные изменения, мой милый Лео! — напомнила Елизавета-Мария, запирая за нами входную дверь. — Поэтому просто расскажи, что происходит! Пожалуйста, не вынуждай меня выяснять все самой!
Я только покачал головой и поднялся на второй этаж. Пулевые отверстия в стене были едва заметны, но не обратить внимания на расколотое окно ванной было попросту невозможно. Я поднял с пола зеленоватый осколок и обернулся к суккубу.
— Как стрелок вообще умудрился меня разглядеть?
— В первую очередь тебя должно интересовать не это, а откуда он узнал о твоем появлении в доме!
— Верно, — кивнул я, припомнил я окрик суккуба и спросил: — Что ты хотела сказать, когда позвала меня?
— Какую-то ерунду, — пожала плечами Елизавета-Мария. — Чтобы ты поторапливался или одевался теплее. Не помню!
— Твоя ерунда спасла мне жизнь.
— И это радует. Я на твоей стороне, Лео.
— Если ты действительно хочешь помочь, наведи порядок до возвращения миссис Харди.
Елизавета-Мария закатила глаза и горестно вздохнула.
— Ну пожалуйста! — попросил я.
— Хорошо! — сдалась суккуб. — Но самоходная коляска уже стоит под всеми парами, и я буду не я, если не выеду сегодня в город! Куда ты собирался? Я отвезу. Или прибирайся здесь сам.
Я несколько секунд обдумывал выдвинутый Елизаветой-Марией ультиматум, потом сдался и махнул рукой.
— Будь по-твоему.
— Спускайся в каретный сарай. И не подходи к окнам!
— Стрелок уже далеко отсюда! — возразил я, но, первым делом зайдя в спальню Лилианы, все же занавесил окно.
В повторное покушение мне нисколько не верилось, просто не слишком уютно ощущать себя мишенью в тире, и не важно — взяли уже тебя на прицел или еще нет.

3

Много времени сборы не заняли. Мои вещи Лилиана привезла из отеля с собой; вечерний костюм и сорочки висели в шкафу, остальное отыскалось в задвинутом на антресоли чемодане. И все бы ничего, но легкие штиблеты, столь подходящие для летней жары, мало годились для дождливого октября, а никакой другой обуви у меня не оказалось.
Одевшись, я встал у зеркала, посмотрел на свое отражение и первым делом решил купить головной убор. С прической категорически не повезло.
Еще среди сложенных в чемодан вещей обнаружились солнцезащитные очки — те самые, что купил когда-то в ломбарде, — с изрядно поцарапанными круглыми окулярами темного стекла, и хоть мои глаза больше не резал яркий свет электрических ламп, а небо затягивали плотные облака, я прихватил их с собой.
Как и револьвер. Громоздкий «Веблей — Фосбери» в карман не поместился, его пришлось засунуть сзади за ремень брюк, пусть в отличие от плоского «кольта» правительственной модели он и давил барабаном на поясницу.
Но иначе никак, придется потерпеть.

Елизавета-Мария ждала меня у каретного сарая. Я подошел к ней, заглянул в ворота и присвистнул от одобрения при виде приземистой ярко-красной самоходной коляски с двумя кожаными креслами — водителя и пассажира. Фары, оси и ободья колес сверкали позолотой, впереди красовалась золоченая же надпись: «Стенли».
— Подними верх, — попросила Елизавета-Мария, надевая гогглы.
— Насколько хорошо ты управляешь этой штукой? — обеспокоенно поинтересовался я, выполняя распоряжение суккуба.
— Это всяко проще, чем извлечь человеку мозг без повреждений черепа, — легкомысленно фыркнула Елизавета-Мария, натянула кожаные шоферские краги и забралась за руль.
Я уселся в соседнее кресло, и сарай вдруг наполнился дымом, а потом приземистая самоходная коляска неожиданно резво тронулась с места и выкатила во двор.
— Расслабься, Лео! — рассмеялась Елизавета-Мария. — Альберт настоял, чтобы я прошла обучение!
Меня это заявление нисколько не успокоило, но отказываться от поездки было уже поздно: самоходная коляска выехала со двора и затряслась на неровной брусчатке. Пока мы катили по пустынной узенькой улочке, все шло неплохо, но дальше на дорогах оказалось не протолкнуться от экипажей, повозок и громоздких паровиков. Елизавета-Мария лавировала между ними, беспрестанно сыпля проклятиями и яростно давя на клаксон. Несколько раз ей лишь в самый последний миг удавалось уйти от верных столкновений, и летевшую вслед нам брань я не хочу даже вспоминать.
И это еще сыпавший с неба мелкий дождь разогнал зевак по домам, и потому не приходилось опасаться сбить перебегавших через проезжую часть пешеходов!
Погода и в самом деле оставляла желать лучшего. Воздух обжигал непривычной для октября прохладой, а зависшие над городом тяжелые облака сыпали мелким дождем. Но дышалось при этом на удивление легко: сильный западный ветер в кои-то веки выгнал из города смог, а морось прибила к земле пыль.
— Тебя подождать? — поинтересовалась Елизавета-Мария, после того как остановила самоходную коляску у конторы моего поверенного.
— Нет! — отказался я, выбираясь на мостовую. — Больше никогда!
За время поездки меня укачало, и земля под ногами ходила ходуном. К тому же весь путь капли дождя залетали под брезентовый верх самоходной коляски, и я изрядно озяб. В отличие от Елизаветы-Марии у меня кожаной куртки не было.
— Слабак! — рассмеялась суккуб и стремительно укатила прочь.
Я с отвращением глянул на темное серое небо и поспешил укрыться от дождя в особняке. На ходу махнул рукой консьержу и поднялся в контору поверенного.
— Виконт?! — удивился тот. — Что-то случилось?
Я подошел к окну, оглядел серую улицу и покачал головой.
— Нет, все в порядке. Мне нужен саквояж из сейфа.
— Вы уверены?
— Вполне.
Поверенный явственно заколебался, а потом предложил:
— Вызвать вам извозчика?
— Нет, — отвернулся я от окна, так и не заметив на улице никого подозрительного. — Мне просто нужен саквояж.
Юрист нехотя отпер сейф и достал из него новенький кожаный саквояж с моей заначкой на черный день — ста тысячами франков наличными.
— Виконт, у вас точно все в порядке?
— Абсолютно, — подтвердил я. — Мне пора идти. Срочная встреча.
— Возьмите хоть зонт!
От зонта я отказываться не стал.
На улице по-прежнему моросил дождь, и легкие летние туфли вскоре промокли, поэтому пришлось свернуть на широкий бульвар с яркими витринами торговых заведений. В первом же попавшемся на глаза магазине готовой обуви я приобрел пару прочных осенних ботинок, а в соседнем салоне с разряженными манекенами на витрине попытался подобрать плащ из легкой прорезиненной ткани, но ничего подходящего по размеру в наличии не оказалось. Пришлось остановить свой выбор на реглане, пошитом из плотной черной кожи. «Веблей — Фосбери» прекрасно поместился в боковой карман.
В итоге я превратился то ли в отставного военного врача, то ли в курьера на частной службе. Котелок смотрелся с подобного кроя одеждой совершенно нелепо, и на первое время показалось уместным взять фуражку.

Когда дождь наконец стих, я сложил зонт и стал использовать его в качестве трости. Никакой манерности в этом не было — пешеходная прогулка попросту вымотала меня сверх всякой меры.
Направлялся я в гости к Александру Дьяку, но на этот раз, решив не искушать судьбу, обошел Римский мост стороной и зашагал к Леонардо-да-Винчи-плац напрямик через сквер, откуда дождь разогнал и студентов Императорской академии, и уличных торговцев. На пустынных тропинках ветер небрежно трепал мокрые ветви унылых деревьев.
По дороге в лавку изобретателя я заглянул в расположенный поблизости оружейный магазин и купил там «Цербер», три быстросъемных кассеты и коробку патронов. Выбор складных ножей с титановыми клинками, к сожалению, оставлял желать лучшего, ничего подходящего мне предложить не смогли.
Покинув магазин, я прошел через площадь с памятником Леонардо-да-Винчи к лавке «Механизмы и раритеты» и толкнул незапертую дверь. Посетителей внутри не оказалось, лишь блестели на полу чьи-то мокрые следы.
Старый изобретатель подслеповато сощурился, узнал меня и всплеснул руками.
— Леопольд Борисович! — охнул он с нескрываемым изумлением. — Я совсем вас потерял!
— Вы не возражаете? — указал я на дверь.
— Закрывайте! Конечно же закрывайте!
Я задвинул засов, стряхнул с фуражки капли дождя и выставил на прилавок кожаный саквояж.
— Что это? — насторожился Дьяк.
— Сто тысяч франков. Подержите их пока у себя.
— Что-то случилось? Я могу как-то помочь?
— Ничего не случилось, ровным счетом ничего. Меня просто учили не складывать все яйца в одну корзину. Если кто-то придет и спросит о саквояже, отдайте. Понадобится наличность — используйте как кассу взаимопомощи.
— Ну в финансах я еще не настолько стеснен! Даже сам могу ссудить тысячу-другую! — рассмеялся старик. — Ваш товарищ Миро недавно заказал партию зажигательных зарядов белого фосфора, вышел неплохой приработок.
— Рад за вас. Но все же — имейте такую возможность в виду.
Хозяин лавки откашлялся в платок и предложил:
— Напоить вас чаем? На улице собачья погода.
— Буду очень признателен! — ухватился я за это предложение не только из-за непогоды, но и по причине банальной усталости.
— Проходите в мастерскую. Чай уже заварен.
В задней комнате я убрал плащ на вешалку и опустился на деревянный табурет у верстака, давая отдых гудящим от перенапряжения ногам. С куда более мягкого и удобного диванчика у стены я боялся попросту не встать.
— Александр, только не говорите, что вы бросили научную деятельность! — удивился я, отметив некоторое запустение в мастерской.
— Вовсе нет! — рассмеялся старик, выставляя на верстак заварочный чайничек, стаканы и корзинку с печеньем. Он сходил за кипятком и заговорщицки подмигнул. — Просто мои исследования требуют тишины и уединения.
— Работаете в подвале? — догадался я, наливая себе чая. — Надеюсь, вы не притащили туда для опытов какую-нибудь инфернальную тварь?
Александр Дьяк помрачнел.
— Наличие подопытного существа чрезвычайно ускорило бы мои исследования, — вздохнул он. — Но — нет. Вы правы, это слишком опасно.
— И не говорите… — поежился я при воспоминании о не столь уж давнем изгнании полтергейста.
Изобретатель пригладил седые волосы и зябко обхватил сухонькими пальцами стакан с горячим чаем.
— Уверен, я на пороге очередного открытия, — сообщил старик, — но у меня может просто не хватить времени завершить эту работу. Здоровье уже не то.
— Бросьте! — не принял я всерьез эти слова. — Это просто осенняя хандра. Над чем работаете?
— Электромагнитное излучение с длиной волны между инфракрасными лучами и радиоволнами, — не слишком ясно ответил Александр Дьяк. — У них удивительная способность передавать свою энергию веществам, состоящим из дипольных молекул.
Я не понял из объяснений изобретателя ровным счетом ничего и, дабы скрыть замешательство, отпил чая и взял из вазочки песочное печенье.
— Дипольные молекулы? — спросил после этого.
Александр понял причину моего замешательства и пояснил:
— Вода, жиры, сахара.
— Очень интересно, наверное.
— Но только не вам! — рассмеялся Дьяк.
Я кивнул, сделал еще один глоток чая и поинтересовался:
— Александр, что вы знаете о работе человеческого мозга?
Изобретатель захлопал глазами от удивления.
— Боюсь, вопрос находится вне моей компетенции, — признал он после недолгой заминки.
Меня подобный ответ нисколько не удивил, но изрядно расстроил. Я питал надежду с помощью изобретателя проникнуть в суть экспериментов профессора Берлигера, а теперь этим надеждам пришел конец.
— Расскажите, что вас беспокоит, Леопольд Борисович, — предложил Дьяк. — Расскажите, и, возможно, я сумею посоветовать нужного специалиста на медицинском факультете академии.
Я не стал запираться и коротко поведал все, что запомнил о магнитном стимулировании коры головного мозга, электротерапии и эффекте от приема микстуры, но в итоге изобретатель лишь покачал головой.
— Медицина не мой конек, — сообщил Александр, взял с полки электрический фонарик и посветил мне сначала в один глаз, затем в другой. — Изменение пигментации действительно имеет место, но каким образом это связано с вашим талантом сиятельного, ответить затрудняюсь.
— Речь шла о магнитном излучении.
— Должна быть научная основа, — отрезал Дьяк. — Действовать наобум в подобных ситуациях недопустимо. Я могу направить вас на медицинский факультет, но не уверен, что кто-либо из моих знакомых сумеет вникнуть в суть проводившихся над вами экспериментов. Для этого как минимум нужны лабораторные записи. Лучше поговорите с профессором, наверняка он пойдет на сотрудничество. Огласка ему не нужна.
Я допил чай и развел руками.
— Так и сделаю. Могу позвонить от вас, Александр?
— Разумеется!
— И спрячьте деньги в сейф, — указал я на саквояж, поднимаясь с табурета.
— Ах моя дырявая голова! — хлопнул себя по лбу Александр. — Старость не радость!
— Вы на себя наговариваете, — улыбнулся я и вышел в торговый зал, где на прилавке стоял телефонный аппарат.
Позвонил Рамону — тот оказался на месте.
— Все в порядке? — спросил я у бывшего напарника.
— Раз ты звонишь, значит, нет, — послышалось в ответ.
И с этим было не поспорить. Я рассказал об утреннем покушении и попросил выделить какого-нибудь смышленого паренька присмотреть за домом, возможно, даже на время снять квартиру в особняке напротив.
— Деньги не проблема, — предупредил я Рамона. — И вот еще что — мне надо навестить профессора Берлигера, и лучше бы наведаться к нему домой. Обеспечишь?
— Так понимаю, утренних газет ты не читал? — вздохнул Миро. — Почитай газеты, Лео. И перезвони после этого. Если захочешь.
Рамон отключился, повесил трубку и я. Тон бывшего напарника меня чрезвычайно обеспокоил, я вернулся в заднюю комнату и взял верхнюю газету из стопки на верстаке.
— Что-то случилось? — с тревогой посмотрел на меня Александр Дьяк.
— Не обращайте внимания, — отмахнулся я, расправляя желтые листы.
Дата на выпуске «Столичных известий» стояла сегодняшняя, но первая страница оказалась полностью посвящена политическим новостям, а на вторую поместили огромный аналитический материал о расколе в движении «Всеблагого электричества». И лишь дойдя до криминальной хроники, я понял причину обеспокоенности Рамона Миро.
В колонке происшествий был напечатан репортаж о пожаре в одном из корпусов психиатрической лечебницы «Готлиб Бакхарт». Сообщалось о гибели доктора Эрганта и нескольких санитаров; тело профессора Берлигера на момент написания статьи не нашли, но разбор завалов еще продолжался. Помимо персонала от огня пострадали и пациенты, некоторым из них удалось сбежать, и полиция предпринимала неотложные меры для поиска и задержания беглецов. О причинах возгорания ничего не говорилось.
— Дьявол! — беззвучно выдохнул я.
Я пригрозил доктору Эрганту сжечь его заживо — и уже на следующий день случился пожар. Едва ли мне получится убедить Рамона, что это просто совпадение. Более того — в совпадение не верил я сам. Причиной столь ужасного происшествия совершенно точно был мой талант сиятельного. Либо свихнулся от страха в карцере доктор Эргант, либо решил замести следы своих противоестественных экспериментов напуганный угрозами профессор Берлигер.
Я остался прежним — это хорошо. Плохо, что теперь никто не расскажет, как восстановить нормальную работу мозга. Научный подход помочь не мог, ведь на длительные исследования попросту не оставалось времени. Теперь приходилось рассчитывать лишь на себя самого.
— Все в порядке, Леопольд Борисович? — поинтересовался Дьяк.
Я бросил газету на верстак и улыбнулся.
— Абсолютно, Александр!
— Вы кажетесь встревоженным. И сильно похудели. Как у вас со здоровьем?
— Худоба — это последствия недавнего ранения, ничего серьезного.
Я снял с вешалки кожаный плащ, нацепил на голову фуражку и спросил:
— Могу воспользоваться черным ходом?
— Разумеется! — всплеснул руками Дьяк и напомнил: — А зонт?
— Заберу в следующий раз.
— На улице идет дождь.
— Не сахарный, не растаю, — отшутился я, выскользнул в приоткрытые ворота заднего двора и махнул на прощанье изобретателю рукой. — До встречи!

4

Меня спасла непогода. Будь сегодня ясный денек, разгуливай всюду студенты, карауль покупателей зазывалы и лотошники, я попросту не обратил бы внимания на шагавшего по противоположной стороне улицы преследователя. Невзрачный, среднего роста господин с плоским чемоданчиком не показался бы подозрительным, даже высматривай я слежку намеренно.
Мало ли кто может спешить по своим делам?
И даже сейчас, на пустынной улице, все решил случай. Преследователь просто немного не угадал с выбором места: он караулил меня на углу, откуда просматривался вход в лавку Александра Дьяка, а я вывернул на улицу через боковой проход, спутав тем самым ему все карты.
Чтобы сократить отставание, шпику пришлось выскакивать из-под навеса кофейни и опрометью нестись через перекресток, и хоть он благоразумно выбрал противоположную сторону улицы, от меня этот маневр не укрылся.
Если честно, чего-то подобного я и ожидал. Покушение на Римском мосту случилось сразу после визита к поверенному, а стоило только мэтру посетить меня в доме на улице Яблочкова, и там объявился снайпер. Я не был склонен подозревать в предательстве юриста, но и списать все на случайное совпадение тоже не мог.
И потому озирался.
Дурная погода и расшатанные нервы позволили высмотреть преследователя, но как станет действовать тот в случае раскрытия? Какие у него на этот счет указания: раствориться на серых мокрых улицах Нового Вавилона или предпринять попытку завершить дело парой точных выстрелов?
Я ставил на второе, резонно полагая, что целью слежки является вовсе не сбор сведений, а убийство. Но вот чего я не знал и никак не мог просчитать — так это с какого расстояния убийца откроет огонь. Как близко он постарается подобраться, прежде чем спустит курок? И как скоро ему надоест высматривать удачное для покушения место?
Глаз на затылке у меня не было, и неопределенность безумно выводила из себя.
Хуже нет, чем ждать выстрела в спину.
Шаг — вдох. Шаг — выдох. Пальцы сунутой в карман руки немеют на рукояти револьвера.
Шаг — вдох. Шаг — выдох. Шлепают ботинки по мокрой мостовой.
Шаг — вдох. Шаг — выдох. Сердце колотится как безумное.
А впереди — прямая улица, сплошная стена домов и — никого. Старый город словно вымер, и только краешек глаза улавливал на самой грани видимости мельтешение нерезкого силуэта преследователя. Попробуй тут не сорваться на бег!
А бежать нельзя. Побежишь — и враз превратишься в мишень.
Нет, я вполне мог развернуться и открыть огонь первым, просто не был готов ни к хладнокровному убийству случайного прохожего по одному лишь подозрению в слежке, ни тем более к перестрелке с профессионалом.
Я искренне, до икоты и дрожи в коленях боялся схлопотать пулю и ничуть этого не стыдился. Полтора месяца на больничной койке и паралич из-за поврежденного позвоночника оказывают воистину удивительное воздействие на психику человека.
Именно поэтому, как только представилась такая возможность, я сразу спустился по узенькой лестнице в случайную пивную. В небольшом питейном заведении оказалось на удивление многолюдно и ужасно накурено, и сразу стало ясно, куда именно подевалась с улиц развеселая студенческая братия. Стучали о тарелки ножи и вилки, гулко разносились под сводчатым куполом голоса, звякали друг об друга пивные кружки.
В первом зале с длинной стойкой бара свободных столов не оказалось вовсе, в дальнем было не столь людно, да и публика подобралась куда более степенная. Более тихая — так уж точно.
— Кружку сливочного стаута, — попросил я, кидая на стойку мятую пятерку.
— Закуски?
Я окинул взглядом исписанную мелом доску и заказал первое попавшееся на глаза блюдо:
— Большую порцию картошки по-бельгийски, пожалуйста. — А потом указал на телефонный аппарат. — Можно от вас позвонить?
Бармен кивнул, и я снял трубку, посылая мысленные молитвы Создателю, чтобы Рамон Миро оказался в конторе.
— Опять ты? — нисколько не обрадовался тот моему звонку.
— Вытащи меня отсюда! — прошептал я, не спуская взгляда с входной двери. — Дело серьезное, мне срочно нужна помощь!
— Где ты?
— Пивная «У прогульщика» на… — Я посмотрел на бармена и спросил: — Как называется эта улица?
— Кюри.
— На улице Кюри. Знаешь, где это?
— Буду через полчаса, — ответил Рамон и бросил трубку.
Я оставил в покое телефонный аппарат, взял свое пиво и занял один из столов у прохода, с таким расчетом, чтобы видеть входную дверь. Мокрый плащ я убрал на вешалку, револьвер поначалу укрыл полой пиджака, потом переложил на колени. Столешница прекрасно маскировала его от чужих взглядов.
Никто в здравом уме не станет открывать стрельбу на глазах у такого количества свидетелей, и все же меня не оставляло некое иррациональное чувство, будто я не принимаю в расчет какое-то чрезвычайно важное обстоятельство. Захотелось даже улизнуть через черный ход, но коридор упирался в уборные, и другого выхода из подвального помещения попросту не было. Если только через кухню…
Рискнуть или дождаться Рамона? И сколько вообще его ждать?
Я взглянул на левое запястье и чертыхнулся, не обнаружив там хронометра.
Закинув в рот несколько ломтиков жареной картошки, я без всякого аппетита прожевал их, запил глотком пива и решил все же покинуть бар через черный ход, если таковой имеется, а не сидеть в пивной в ожидании бывшего напарника. Но только приподнялся с лавки, как резким толчком распахнулась входная дверь и лязгнул о каменный пол заброшенный с улицы металлический цилиндр. И сразу — еще один!
Гранаты!
Сметая на пол посуду, я опрокинул стол набок, рассчитывая укрыться от осколков за прочными досками столешницы, но цилиндры оказались не гранатами, а дымовыми шашками. Раздался сдвоенный хлопок, и помещение вмиг затянули непроницаемо-черные клубы едкого дыма. Из глаз полились слезы, и сразу над головой дважды резко стукнуло, как если бы в стену одна за другой угодила пара пуль.
Но выстрелов при этом не прозвучало! Я ничего не расслышал!
Следующая пуля попала в край перевернутого стола, и тогда я пальнул в сторону входной двери, метя заведомо выше, чтобы случайно не зацепить никого из студентов, а сам пригнулся и перебежал из зала в боковой коридор. За спиной щелкнуло о стену запоздалое попадание, но я не стал открывать ответной стрельбы и ввалился в кухню, которая еще не успела толком заполниться дымом.
Сгибаясь в три погибели от приступа надсадного кашля, я всунул швабру в ручку двери, а только сместился в сторону — и деревянная филенка прыснула щепками, когда преследователь открыл огонь прямо через нее.
Я дважды выстрелил в ответ, уловил отголосок чужого страха и быстро присел за кухонную плиту, но, сколько ни вертел головой по сторонам, дверь черного хода не заметил. Здесь не было даже окон, только у дальней стены попался на глаза подъемник для провизии и бочонков с пивом.
Не колебался я ни мгновения. Сотрясаясь от кашля, рванул к подъемнику, передвинул рычаг и заскочил на дрогнувшую платформу. Надсадно загудел паровой привод, и заслышавший подозрительный шум преследователь потерял всякую осторожность. Несколькими сильными ударами он вышиб издырявленную пулями дверь и ворвался внутрь.
Я выстрелил по окутанной клубами дыма фигуре и промахнулся, а убийца спешно укрылся за железным шкафом и открыл ответную стрельбу, но к этому времени платформа уже подняла меня из подвала.
Вырвался!
Из люка я вывалился в небольшой дворик, поднялся на ноги и заковылял прочь, на ходу вытирая носовым платком катившиеся из глаз слезы. Как на грех, вскоре проезд меж домами вывел меня обратно на улицу, где от затянутого дымом бара разбегались перепуганные студенты. Я развернулся и побежал в противоположном направлении, а только заскочил за угол — и сразу наткнулся на неспешно кативший навстречу полицейский броневик.
И все бы ничего, но в правой руке у меня по-прежнему был зажат револьвер!
Просто забыл о нем. Совсем вылетело из головы! Дьявол!
Я попятился, но тут дверца броневика распахнулась, и наружу высунулся Рамон.
— Лео! — махнул он рукой. — Это мы!
Сипя от натуги, я подбежал к самоходной коляске и буквально ввалился в кузов. Рамон запрыгнул следом и рывком захлопнул боковую дверь.
— Лео, что у тебя опять стряслось? — потребовал он объяснений.
— Меня хотели убить!
— И?
Я вкратце ввел бывшего напарника в курс дела, и тот недолго думая отправил в бар племянника — осмотреться на месте, а если получится, то и прихватить оставленные на вешалке фуражку и плащ.
— У тебя есть патроны к «Веблей — Фосбери»? — спросил я, вытряхнув из револьвера четыре стреляных гильзы, а когда Рамон достал из железного ящика под лавкой картонную коробку, добавил: — Мне понадобится охрана.
— Уже отправил человека по твоему адресу.
— Мне нужен телохранитель, — поправился я. — Плачу пять тысяч в месяц.
Рамон Миро только покачал головой.
— Извини, Лео. Ничего не выйдет. Не хочу влезать в твои дела…
— Ты уже в них влез.
— …больше необходимого.
Я лишь усмехнулся.
— Боюсь, тебе придется.
Красноватая физиономия Рамона потемнела.
— Это шантаж?
— Это деловое предложение. Шесть тысяч.
— Лео, от тебя одни неприятности!
— Неприятности неизбежны в любом случае, предлагаю минимизировать ущерб. Если я не возьму ситуацию под контроль, достанется всем. Это не угроза. Это объективная реальность.
— Проклятье! — выругался Рамон Миро. — На кой черт я только с тобой связался!
— Ты получил пятьдесят тысяч за два часа работы, — напомнил я, заряжая револьвер. — И получишь еще шесть.
— Десять, — сдался мой бывший напарник.
— Семь, и это мое последнее слово.
— Что надо делать?
— Пока — ничего. Просто прикрой меня.
В этот момент распахнулась боковая дверца, и Тито закинул в кузов реглан и фуражку.
— Едем отсюда, — распорядился Рамон и спросил у меня: — Куда тебя везти, Лео?
— Пока не знаю, — поежился я. — Но надо убираться отсюда, пока нами не заинтересовались полицейские!
Тито забрался за руль и запустил пороховой движок. Под размеренное стрекотание броневик тронулся с места и затрясся на неровной мостовой, и тогда Рамон Миро наконец бросил сверлить меня напряженным взглядом.
— Что в пивной? — поинтересовался он у племянника, открыв окошко в кабину.
— Раненых нет. Несколько человек отравились дымом, но их всех откачали. На шум прибежала пара постовых, при мне они ничего внятного добиться от свидетелей не смогли.
— А стрелок?
— Никого с чемоданчиком я там не видел, — ответил Тито и чихнул. — А дым и вправду дьявольски едкий!
Я досадливо выругался и расправил кожаный реглан, намереваясь надеть его, но Рамон не дал мне этого сделать.
— Плащ висел на вешалке? — спросил он и просунул указательный и средний пальцы в не замеченные мной пулевые отверстия. — Странно…
— Что странного? — не понял я. — Думаешь, это не случайность?
— Сам посуди, если дым не успел заполнить бар и убийца видел, куда стрелял, зачем тогда он дырявил плащ? А если стрелок ничего не видел, то как умудрился уложить две пули так близко друг к другу? И главное — почему точно в сердце?
Ответов на эти вопросы у меня не было, зато вспомнились прошлое покушение и дымовая завеса, затянувшая Римский мост. Образ действий стрелка вырисовывался вполне определенный.
— Слушай, Рамон, — задумчиво произнес я. — Ты ничего не слышал о подобных случаях? Дым и бесшумная стрельба — тебе это ни о чем не говорит?
— Нет, но могу поспрашивать знакомых.
— Поспрашивай. И лучше — прямо сейчас.
На скуластом лице крепыша отразилось явственное раздражение, но упрямиться он не стал, постучал по перегородке, привлекая внимание племянника, и велел тому остановиться у аптеки. Броневик перескочил через высокий бордюр и замер на тротуаре, тогда Рамон Миро распахнул боковую дверцу и выбрался наружу. Я тоже не стал терять времени впустую, отыскал в ящике с инструментами длинную иглу и суровую нитку и принялся зашивать пулевые отверстия, не особо беспокоясь по поводу неровных стежков.

5

Рамон вернулся через четверть часа. Забравшись в кузов, он уселся напротив меня и задумчиво забарабанил пальцами по коленям.
— Ну? — поторопил я бывшего напарника. — Что узнал?
— За последний год было несколько схожих случаев, но только один совпадает с покушением на тебя целиком и полностью, — сообщил Миро и вздохнул. — Нам это ничего не даст: подозреваемых в том убийстве нет. Действовал наемник, такие дела раскрываются лишь в случае задержания с поличным.
— А мотивы? Кого убили?
Рамон пожал плечами.
— Какого-то приезжего из Нового Света. — Он откинул полу форменного плаща и достал из внутреннего кармана блокнот. — Некто Майкл Смит, имя наверняка вымышленное. Две недели жил в «Трех листках», где и был застрелен неизвестным в начале сентября.
— Что за «Три листка»?
— Игорный дом на границе Китайского квартала. Там сдают комнаты на верхних этажах.
— Кому-то он серьезно насолил, — хмыкнул я. — В игорных домах всегда полно людей. Да и охраны хватает.
— В момент покушения рядом с убитым находилось несколько вооруженных телохранителей.
— Очень интересно, — хмыкнул я и распорядился: — Поехали!
— Куда? — не понял Рамон.
— В «Три листка», разумеется! Расспросим персонал. Этот Смит жил там две недели, с кем-то общался, куда-то звонил. Попробуем выяснить, кому он отдавил любимую мозоль.
— Прошлый наш поход в игорный дом не задался, — напомнил крепыш, вновь мрачнея лицом.
— Поехали! — повторил я. — Не собираюсь никому угрожать, просто заплачу за ответы. Обычное дело для таких мест!
Рамон сдался и велел племяннику ехать на Максвелл-стрит.
— Остановишься за квартал, только не с китайской стороны улицы, — предупредил он. — От броневика ни на шаг, сиди за рулем и жди сигнала.
Тито кивнул, и самоходная коляска резво тронулась с места. Рамон Миро с обреченным вздохом достал из-под лавки обрез рычажного дробовика и принялся запихивать в трубчатый магазин патроны с картечью.
— Чует мое сердце, добром это не кончится, — без обиняков заявил он, поймав мой озадаченный взгляд.
— Сердцу стоит доверять, да, — усмехнулся я. — Но попробуем для начала поработать головой.
— Головой хорошо носы ломать, — не остался в долгу Рамон Миро.
На это мне возразить было нечего.

Игорный дом «Три листка» располагался в трехэтажном каменном особняке на китайской стороне Максвелл-стрит. Добротное строение стояло немного наособицу от соседних домов, его задний двор огораживал высокий забор с загнутыми наружу пиками, окна первого этажа закрывали решетки.
На обочине дороги, где нас высадил Тито, тек бурный ручей, но тротуар мутная и черная от сажи вода не захлестывала; от броневика до игорного дома мы с Рамоном дошли, не замочив ног. Дождь продолжал моросить, марая серые стены потеками копоти; меня от мороси спасал кожаный реглан, напарника — форменный плащ со споротыми полицейскими нашивками.
Рамон немного отстал, придерживая рукой топорщившуюся из-за обреза полу плаща, и я поднялся на высокое крыльцо игорного дома первым. Скучавшие на входе вышибалы немедленно встрепенулись и заступили нам дорогу.
— Сиятельный? — скривился мордоворот со сбитыми костяшками.
— Белоглазых нам тут не надо! — поддержал его напарник. — Проваливай!
Я в неописуемом изумлении поднял черные очки на лоб и с высоты своего роста посмотрел сначала на одного вышибалу, затем на другого. Пристальный взгляд прозрачных глаз заставил тех поежиться.
— Ошибка вышла, — промычал первый.
— Прощения просим, милсдарь, — развел руками второй.
— Свободны, — коротко бросил я и прошел в игорный дом.
Рамон прошел следом, и сбитые с толку охранники пропустили его, не заметив топорщившегося из-за обреза плаща.
— Все хотел спросить, а что у тебя с глазами? — спросил крепыш, нагнав меня в коридоре.
— Ерунда, пройдет, — отмахнулся я, снял фуражку и стряхнул с нее капли. — Не пускают сиятельных? Серьезно? Да что такое творится с этим миром?
Рамон Миро пожал плечами и предложил:
— Лучше сними очки. Нам ведь не нужны неприятности, правда?
Я последовал совету приятеля, поморщился из-за слишком яркого света электрических ламп и потянул носом воздух.
— Опиум?
— Он самый, — подтвердил мою догадку Рамон и указал на нишу неподалеку от лестницы, где стояло массивное кресло. — Подожду тебя там.
— Давай, — кивнул я и отправился в игорный зал.
До вечера было еще далеко, но заведение не пустовало. За карточными столами сидела троица невысоких желтолицых китайцев, напыщенных и важных, компанию им составляли два мавра и несколько вполне респектабельных на вид европейцев. А вот рулетку оккупировали откровенные бандиты; оттуда доносились взрывы хохота, хлопало игристое вино, мелькали вульгарные наряды местных девиц.
Тамошний заводила с золотыми зубами и циничными глазами прожженного жулика на миг отвлекся от пересчета банкнот и скользнул внимательным взглядом по моему затылку, но выходить из игры не стал и сделал очередную ставку. В зале с рулеткой я не задержался и отправился прямиком в бар, где небрежным движением кинул на стойку пару красных десяток с портретом Леонардо да Винчи.
— Чего изволите? — угодливо обратился ко мне молодой человек с напомаженными волосами и тонкой полоской усиков над верхней губой.
— Оставь себе, — спокойно ответил я. — Просто поговорим.
— Не надо. Уберите! — перепугался паренек.
— Мы просто поговорим, — повторил я, выкладывая на стойку еще одну банкноту в десять франков. — О покойнике. Это никому не может повредить, поверь на слово.
— О покойнике? — побледнел бармен. — Ничего не знаю ни о каком покойнике!
— Знаешь. Майкл Смит. Его застрелили здесь пару месяцев назад.
Паренек немного успокоился и кивнул.
— Было такое. Но я ничего об этом не знаю! Нас всех опрашивала полиция!
— Меня не интересует убийство, — мягко проговорил я, пытаясь поймать взгляд собеседника, но тот упорно смотрел куда-то себе под ноги. Пришлось добавить еще две десятки и подтолкнуть жиденькую стопочку купюр через стойку. — Пятьдесят франков за простой разговор. Решать тебе.
Бармен облизнул пересохшие губы и жадно уставился на деньги. Я буквально физически ощущал обуревавшие его сомнения. В итоге алчность победила страх, и паренек прошептал:
— Что вы хотите знать?
— Кто был этот Смит и откуда?
— Англичанин, но приехал из Нью-Йорка, я видел наклейки на его багаже. И он чего-то боялся. На улицу не выходил и даже играть спускался с охранниками.
— С кем он общался? — спросил я.
— Только с игроками, пожалуй… — неуверенно протянул бармен и слегка подался ко мне через стойку. — Хотя несколько раз заказывал звонок во «Франка».
— Куда? — не понял я и вдруг ощутил явственный отголосок страха.
Зрачки собеседника расширились, он кинул быстрый взгляд на кого-то у меня за спиной, и я не стал пренебрегать этой подсказкой. Развернулся и улыбнулся двум крепкого сложения господам в одинаковых серых костюмах, белых сорочках и кепках. Я и в самом деле был спокоен: револьвер в опущенной к бедру руке был направлен на незнакомцев, оставалось лишь спустить курок. Достать собственное оружие странные типы не успевали при любом раскладе, но их это, казалось, нисколько не обеспокоило.
— Давайте поговорим как цивилизованные люди, — предложил один, с тонким ножевым шрамом на жилистой шее. — Просто поговорим, да?
— Увы, совсем нет времени. Уже ухожу.
— Придется задержаться.
Незнакомцы не двинулись с места и даже не пошевелились, но Рамон вдруг вскочил из кресла и выпростал из-под плаща обрез.
— Мы уходим! — негромко объявил он. — А кто дернется, вышибу мозги!
Разговоры в зале оборвались, и враз смолк перестук фишек, словно игроки лишь сейчас заметили выставленное напоказ оружие. Один из непонятных типов слегка повернул голову, разглядел обрез и поморщился.
— Зря, — коротко произнес он, но теперь его спокойствие было насквозь показным. Гладко выбритая щека дернулась от нервного тика.
Я вступать в препирательства не стал, вслепую нашарил за спиной стопку банкнот, смял их в ладони и сунул в карман. Благотворительность не мой конек.
Не отводя от парней ствол револьвера, я отступил от стойки, по дуге обошел их и присоединился к напарнику.
— Большая ошибка! — предупредил парень со шрамом на шее, стоило нам только двинуться на выход.
Отвечать мы ничего не стали. Я выскочил на крыльцо первым и с ходу врезал рукоятью револьвера в лоб одного из вышибал, а когда тот скорчился, зажимая рану, взял на прицел второго.
— Без шуток! — предупредил его, демонстративно взводя курок.
Рамон проскочил мимо и что было сил дунул в полицейский свисток.
Компания подростков на углу со всех ног бросилась наутек, а броневик рыкнул движком и стремительно скатился под горку. У игорного дома тяжелую самоходную коляску занесло на мокрой дороге, но Тито справился с управлением, и только мы с Рамоном заскочили в кузов — неповоротливый монстр рванул с места во весь опор.
Вдогонку не стреляли. Никто даже на крыльцо не вышел.
— Ну и что это было? — поинтересовался Рамон Миро, отлипнув от заднего окошка.
— Понятия не имею, — честно сознался я.
— Узнал что-нибудь полезное?
— Нет, но знаю, с кем можно поговорить.
— Серьезно?
— Да. Едем в «Генрих Герц». Это отель где-то в районе Центрального вокзала.

6

В поисках отеля броневику пришлось изрядно поколесить по запутанным улочкам привокзального района, но потерянное время того стоило: получив на лапу пять франков, портье подтвердил, что среди их постояльцев действительно значится некий Томас Элиот Смит.
Вот только застать в отеле агента нам не удалось, а портье понятия не имел, когда тот соизволит объявиться.
— Иногда его не бывает по нескольку дней, — предупредил он.
Я с благодарностью кивнул и вышел на улицу.
— И что будем делать? — спросил Рамон, проследовав за мной.
— Ждать.
— Тогда стоит перекусить, — решил крепыш, указав на бистро «Воробушек» на противоположной стороне улицы, но стоило только племяннику выбраться из-за руля, и он немедленно запихнул его обратно в кабину. — Куда собрался? Отгони броневик за угол и не спускай с него глаз.
— Но…
— Можешь купить пару пирожков.
— Я вообще могу не обедать! — оскорбился Тито.
— Если похудеешь, сестрица мне плешь из-за этого проест, поэтому купи пирожков. Понял?
Парень молча захлопнул бронированную дверцу кабины, а мы с Рамоном отправились в бистро. Кухня там оказалась моравская; Миро заказал себе жареную свинину с клецками и капустой, я отдал предпочтение чесночному супу с сыром. Ну и кнедлики попросили принести, куда без них.
— Кого мы ждем? — спросил Рамон, когда мы расположились за столом у выходившего на улицу окна. — Кто такой этот очередной Смит?
— Смит, с которым я хочу поговорить, работает в Детективном агентстве Пинкертона. А Смит, которого убили, скорее всего, никакой не Смит. Он сбежал из Нью-Йорка, но его достали и здесь. Возможно, это какой-то известный преступник.
— И агент Пинкертона вот так запросто станет тебе помогать? — засомневался Рамон Миро, отпив светлого легкого пива.
Я сделал глоток воды и пожал плечами.
— Мы с ним уже работали вместе. Опять же, кто откажется от быстрых денег?
— Знай он тебя получше, — усмехнулся мой бывший напарник, — отказался бы.
Я криво улыбнулся и принялся хлебать чесночный суп, а вот Рамон успел осушить кружку пива и заказать вторую, прежде чем принесли заказанное им жаркое. Мы без всякой спешки пообедали, не забывая при этом поглядывать в окно, потом какое-то время просто сидели и молчали, наслаждаясь теплом и сытостью.
— Не закажешь десерт? — удивился Рамон, когда я полез за кошельком, чтобы расплатиться.
— Нет, — качнул я головой и вдруг понял, что и в самом деле совершенно не хочу сладкого.
— Ты ли это, Лео? — рассмеялся крепыш. — Неужели и от шоколада откажешься?
— А у тебя есть? — заинтересовался я. Кружка горячего шоколада сейчас бы точно не помешала.
— Могут привезти на следующей неделе.
— Если привезут, возьму всю партию, — объявил я и поднялся из-за стола. — А сейчас подожди здесь.
— Появился твой агент?
— Да.
И в самом деле, из подъехавшей к отелю коляски с поднятым брезентовым верхом выбрался Томас Смит в изрядно забрызганном грязью бежевом плаще.
Получив плату, извозчик покатил дальше, а я не стал перебегать через дорогу с криками приветствия, просто встал на тротуаре и помахал. Смит заметил меня и если и удивился, то виду не подал. Он спокойно пересек проезжую часть и протянул руку.
— Лев! Какими судьбами?
Излишне крепкое рукопожатие все же выдало охватившую Томаса нервозность, поэтому я сразу перешел к делу:
— Интересует один приезжий из Нового Света. Вероятно, преступник. Ты мог слышать о нем по работе.
Смит задумчиво пригладил черные усики, но с ходу отказывать в помощи не стал и уточнил:
— Кто именно тебя интересует?
— Майкл Смит, англичанин. Прибыл из Нью-Йорка во второй половине августа, был застрелен в начале сентября.
Томас покачал головой.
— Никогда о таком не слышал.
— Имя, вероятно, вымышленное.
— Тем более.
Но я так легко сдаваться не собирался.
— Смита застрелили в игорном доме «Три листка» средь бела дня, и никто не видел убийцу. Можешь что-нибудь об этом разузнать?
— Зачем тебе это? — прищурился Смит, поправляя котелок.
— Есть немалая вероятность, что исполнителю убийства заплатили за мою голову.
— Вижу, ты не ищешь в расследовании легких путей, — усмехнулся Томас, потер подбородок и задал резонный вопрос: — Хорошо, зачем это тебе — понятно. Мне с того что?
— Можешь рассчитывать на ответную услугу. Если верить газетам, ты до сих пор не поймал своих ацтеков. Возможно, я смогу оказаться полезен.
Томас посмотрел на меня с кислым видом.
— Хорошо! — вздохнул я. — Пять сотен устроит?
— Ладно, — махнул тогда сыщик рукой, — по старой дружбе сделаю пару звонков. Деньги оставь себе, я буду рассчитывать на ответную услугу.
— Договорились.
— Сейчас вернусь, — предупредил Томас Смит, перешел через дорогу и скрылся в отеле.
Я повернулся к бистро, заметил в окне заинтересованную физиономию Рамона и пожал плечами, отвечая на явственно читавшийся в его глазах вопрос.
Дождь усилился и мягко шуршал по мостовой и черепичным крышам, из ливневых труб вырывались мутные струйки воды. Меня от капель прикрывал навес бистро, но даже так в ожидании Смита я весь просто извелся. Прошло никак не меньше получаса, прежде чем тот вышел на улицу.
— Твоего человека звали Майкл Линк, он был известным медвежатником.
— Специалист по сейфам?
— Да. В августе организовал ограбление банка в Нью-Йорке, было вскрыто больше сотни сейфовых ячеек. После этого он исчез и всплыл уже в Новом Вавилоне. Кто стоит за его убийством — неизвестно.
Я задумчиво кивнул и на всякий случай уточнил:
— А что за банк был ограблен?
Томас Смит достал блокнот и отыскал нужную страницу.
— Нью-йоркское отделение Банкирского дома Витштейна. Тебе это о чем-нибудь говорит?
— Нет, — соврал я, не моргнув глазом.
Сыщик лишь руками развел.
— Это все, что есть, — заявил он и взял на изготовку карандаш. — Лев, как мне тебя найти при необходимости?
Я по памяти продиктовал телефонный номер конторы Миро.
— Спросишь Рамона, это мой деловой партнер. Он подскажет, где я нахожусь. Правда, я небольшой специалист по ацтекам.
Томас рассмеялся и с довольным видом похлопал меня по плечу.
— Насчет ацтеков не волнуйся — я уже напал на след, не сегодня-завтра мы их возьмем. Надеюсь, в местной полиции работают не полные остолопы.
— Не полные, — улыбнулся я, распрощался с агентом и зашагал по улице в направлении, куда укатил броневик.
Вскоре меня нагнал Рамон.
— Ну и что? — спросил он, пристраиваясь рядом.
Я лишь пожал плечами, обдумывая услышанное. А подумать было о чем.
Человека, ограбившего нью-йоркское отделение Банкирского дома Витштейна, убивают по другую сторону Атлантики, и в это же время в столицу приезжает вице-президент этого Банкирского дома. Я четко помнил, как посетитель называл фамилию Витштейна портье.
Простое совпадение? Вполне может быть. Но мне это совпадением отнюдь не казалось. К тому же когда бармен игорного дома упомянул о телефонных звонках в «Франка», он точно имел в виду отель «Бенджамин Франклин».
— Ну так что? — дернул меня Рамон, когда мы вышли к загнанному в узенький проулок броневику. — Что будем делать?
— Поехали на Императорскую площадь! — объявил я, отбрасывая сомнения.
Крепыш взглянул в темнеющее небо и покачал головой, но отговаривать меня отложить расследование на завтра не стал. Ему в любом случае пришлось бы ехать через центр города по пути домой.

По дороге я отключился. Не заснул, просто вдруг растекся по лавке, не вполне ориентируясь в пространстве. По всему телу выступила испарина, сердце застучало как сумасшедшее, к горлу подкатил комок тошноты. Едва сдержался, чтобы не высунуться наружу и не заблевать мостовую.
Перетерпел. Ничего страшного, просто укачало.
Броневик и в самом деле двигался каким-то совершенно невозможным темпом: он то ускорялся, то сбрасывал скорость до минимума, иногда даже ненадолго замирал на одном месте.
— На дорогах черт-те что творится! — досадливо произнес Рамон Миро, поглядывая в боковое окошко. — Будто весь город именно здесь едет!
Я страдальчески поморщился и потер липкие от пота виски. Мне было откровенно нехорошо, поэтому, когда броневик выехал с проезжей части на тротуар и остановился, я лишь с облегчением перевел дух.
— Дальше дорога перекрыта, — сообщил нам Тито.
— Сейчас вернусь, — предупредил меня Рамон и выбрался в боковую дверцу.
Я тоже оставаться в кузове не стал, вылез на мостовую и запрокинул голову, подставляя лицо мелкому холодному дождю. Над крышами домов величаво плыла низкая пелена кудлатых облаков, в нее, будто ручьи в полноводную реку, вливались струйки дыма из труб фабрик и заводов. Прямо над нами величественно дрейфовал армейский дирижабль, а в дальнем конце улицы между крышами домов проглядывали шпили лектория «Всеблагого электричества». Сверкавшие там электрические разряды оставляли на сетчатке глаз белые, медленно затухающие черточки.
И я вдруг понял, что люблю Новый Вавилон всем своим сердцем и никогда его не покину, а даже если покину на время, то обязательно вернусь обратно. Здесь и только здесь был мой дом.
Наваждение это очень быстро отпустило, и сразу закружилась голова, пришлось присесть на подножку кабины. Когда, разбрызгивая сапогами воду из луж, к броневику вернулся Рамон, приступ странной слабости уже оставил меня, лишь изредка перед глазами мелькали белые точки.
— Площадь оцеплена полицией, — сообщил раздосадованный задержкой крепыш.
— Не беда, — криво усмехнулся я, поднялся с подножки и на миг замер, дожидаясь, пока утихнет головокружение. — Пройдемся пешком.
— Нам куда?
— В «Бенджамин Франклин».
Рамон молча кивнул и с расспросами приставать не стал.
А я не стал ничего объяснять, поскольку сам до конца не был уверен в том, что не иду сейчас по ложному следу. «Бенджамин Франклин» являлся любимым отелем Авраама Витштейна, но вероятность того, что именно сейчас иудей пребывает в столице, была исчезающе мала. Банкирский дом имел отделения по всей Европе, а штаб-квартира находилась вовсе не в Новом Вавилоне, а во втором по величине финансовом центре империи — Лондоне.
И все же от своей задумки я отказываться не собирался и по одной из боковых улочек отправился с Рамоном Миро в обход полицейского оцепления. Въезд на площадь оказался перекрыт сразу двумя броневиками, и выстроившиеся между ними констебли в черных форменных дождевиках заворачивали обратно всех без разбору. Не пропускали ни персонал местных заведений, ни постояльцев близлежащих гостиниц. И газетчиков — тоже.
— Стряслось что-то серьезное, — решил Рамон, когда засверкали магниевые вспышки фоторепортеров.
Я кивнул и поспешил дальше.
Задворками модных магазинов и дорогих ресторанов мы обогнули площадь и на перекрестке двух путаных улочек наткнулись на отельного швейцара в не по размеру коротком дождевике. В руках тот держал табличку «Временный вход».
— Сервис! — усмехнулся Рамон.
— Говорить буду сам, — предупредил я напарника. — Просто поддержи, если сочтешь нужным. Хорошо?
— Хорошо.
В вестибюле «Бенджамина Франклина» оказалось непривычно людно; сотрудники инструктировали почтенную публику, как покинуть отель, минуя полицейское оцепление, а у главного входа помимо швейцара в украшенной золотой вышивкой ливрее дежурили два констебля с самозарядными карабинами наперевес.
При моем появлении портье за стойкой вымученно улыбнулся, но потом вдруг встрепенулся и округлил глаза.
— Господин Шатунов?!
— Он самый, — подтвердил я, снимая фуражку. — Проблемы со здоровьем вынудили меня съехать из вашего чудесного заведения, не заплатив по счетам, но теперь я готов погасить долги.
Служащий наверняка был осведомлен о случившемся прямо перед входом в отель аресте, и все же никак этого не выдал и принялся выискивать журнал регистрации за прошлый месяц.
Я положил фуражку на стойку и достал бумажник, но портье ожидаемо сообщил об отсутствии у меня долгов.
— Как такое может быть? — сделал я вид, будто этим обстоятельством чрезвычайно удивлен.
— Здесь стоит пометка, что ваш счет оплатила госпожа Монтегю.
— Вы позволите?
— Вот, смотрите сами!
Я развернул журнал к себе и повел пальцем по строчкам, выискивая фамилию Витштейна, который проживал в отеле в одно время со мной. Нашел и прикипел взглядом к графе особых пометок, где обычно записывали посетителей постояльцев. В нужной ячейке значилось только «Ш. Линч», никто другой в апартаменты вице-президента Банкирского дома не поднимался.
— В самом низу страницы, — подсказал портье.
— Да, вижу, — подтвердил я, достал блокнот и записал в него заплаченную за меня Лилианой сумму. — Благодарю, вы мне очень помогли.
— Это моя работа, — дежурно улыбнулся служащий.
Я попрощался с ним и отошел от стойки, но сразу развернулся обратно.
— В прошлый раз я общался по поводу инвестиций с Авраамом Витштейном, он снимал императорские апартаменты на верхнем этаже, не подскажете…
Портье понял меня с полуслова и развел руками.
— Сожалею, господин Витштейн съехал из отеля вскоре после вас.
— Еще раз благодарю, — улыбнулся я и направился к черному ходу. Через центральный гостей на улицу по-прежнему не выпускали.
Рамон Миро нагнал меня на заднем дворе и тихонько поинтересовался:
— Что удалось узнать?
Я надел фуражку и произнес:
— Линч. Тебе не кажется знакомой эта фамилия?
Крепыш ненадолго задумался, потом качнул головой.
— Нет.
А вот меня не оставляло ощущение, будто я слышал эту фамилию прежде. И в моем сознании она была как-то увязана с Авраамом Витштейном.
Но где я мог ее слышать?
— Точно! — Я даже прищелкнул пальцами, ухватив нужное воспоминание.
Линч. Шон Линч. Я как раз сдавал ключ от номера, когда рыжеволосый ирландец — именно ирландец, точно такой акцент был у моей бабки, — сообщил портье, что его ожидает Авраам Витштейн. Тогда я и узнал о присутствии в отеле иудейского банкира.
— В чем дело? — заинтересовался Рамон Миро.
— Вспомнил, почему кажется знакомой эта фамилия. Но это вряд ли нам что-то даст… — покачал я головой и вдруг замер, осененный внезапной догадкой.
Сбежавшего стрелка управляющий описал Елизавете-Марии как худощавого и рыжеволосого уроженца Британских островов, и, насколько я помнил, именно так и выглядел посетитель Авраама Витштейна.
Не может ли оказаться, что Рой Ллойд и Шон Линч — один и тот же человек?
Рамон Миро обернулся и склонил голову набок. В его черных глазах мелькнул огонек интереса.
— Судя по вытянувшейся физиономии, Лео, ты охвачен очередной гениальной идеей, — с некоторой даже опаской предположил крепыш.
Я похлопал его по плечу и зашагал дальше.
— Думаю, сумею раздобыть портрет убийцы.
— Портрет? — скептически скривился Рамон. — Население Нового Вавилона превышает десять миллионов человек! Что даст нам портрет?
— Пообщаешься со своими друзьями в Ньютон-Маркте, — подсказал я. — В прошлый раз это сработало.
— В прошлый раз нужный человек был преступником и состоял на учете.
— Рамон, какова вероятность того, что охотой на людей занимается добропорядочный обыватель?
Но моего приятеля этот аргумент не пронял.
— Слишком чистая работа для простого головореза, — заупрямился он. — Больше похоже на действия кадрового военного.
— Значит, в первую очередь стоит обратить внимание на ирландских националистов и отставников британских колониальных войск. Сможешь это устроить? Если не получится, придется обходить оружейные магазины. Использованный калибр, мягко скажем, не слишком распространен в Европе.
— Ладно, — вздохнул Рамон. — Где ты добудешь портрет?
Я взглянул в сыпавшее моросью небо и решил, что сегодня застать Шарля Малакара на Римском мосту уже не получится. Слепой рисовальщик терпеть не мог работать под дождем.
— Едем на площадь Бальзамо! — решил я и направился к броневику.

7

Площадь Бальзамо блестела идеально ровной проплешиной спекшегося камня. Сейчас она казалась не черной, а, скорее, темно-синей, под стать отражавшимся в тонкой пленке воды облакам, но от этого смотрелась почему-то еще даже более мрачно и зловеще, нежели обычно.
Некогда здесь стояла самая знаменитая тюрьма Нового Вавилона, но падшие сровняли ее с землей, когда взбунтовались заточенные там узники. Впрочем, большинство историков сходилось во мнении, что противостоял тогдашним властителям мира один-единственный человек — самозваный граф Калиостро, знаменитый авантюрист и мистик, переведенный сюда из замка Льва.
Я не любил это место, оно раздражало меня своей неправильностью, но иногда просто не оставалось выбора: Шарль Малакар облюбовал под жилье темную каморку на втором уровне подземелья, возникшего из-за ушедших под землю окрестных домов.
— Сходить с тобой? — спросил Рамон, встав на ржавую вентиляционную решетку. Внизу горели огни подземной улицы, играла музыка, ходили люди.
— Нет, скоро вернусь, — отказался я и направился к ближайшему спуску в подземелье.
Ступени каменной лестницы были оплавлены, из-за дождя подошвы ботинок так и скользили на них, приходилось держаться за вбитые в каменную кладку железные костыли.
Первый уровень подземелья освещали редкие газовые фонари, но сегодня полумрак помещения показался куда более густым, нежели обычно. Через решетки в потолке разве что не капала вода, солнечного света не было и в помине.
Я убрал темные очки в карман и знакомой дорогой отправился к жилищу рисовальщика, не обращая внимания на крики назойливых зазывал. Хитроумные мошенники конкурировали здесь с непризнанными изобретателями, но результат общения и с теми и с другими был совершенно одинаков и заключался в опустевшем кошельке. И это если повезет не отравиться чудодейственным эликсиром или не угодить в полицейский участок с украденным из музея экспонатом.
Впрочем, вас могли оглушить и скинуть в один из здешних бездонных колодцев, попросту позарившись на новые ботинки.
Когда впереди послышались шум и крики, я отступил к стене и сунул руку в карман с револьвером, но тревога оказалась напрасной: по проходу промчался какой-то местный сумасшедший в грязном рубище и с копной давно не мытых волос.
— Сиятельные — суть порождения диавола! — на бегу вопил он во всю свою луженую глотку. — Диавол раскидал по земле свое отравленное семя, и выросли из них мерзкие уроды с мертвыми глазами убийц!
Псих скрылся за поворотом, а я огляделся и с немалым удивлением отметил, что никого из местных обитателей эти крамольные крики нисколько не удивили, словно подобные разговоры были здесь делом обычным и привычным. И сразу вспомнились вышибалы игорного дома на Максвелл-стрит.
Да что такое творится в этом городе? Сиятельными стали те, кто в первых рядах выступил против падших, и вот через полвека их потомков прилюдно поливают грязью, а никому нет до этого ровным счетом никакого дела. У меня даже появилось ощущение, что профессор Берлигер в своем стремлении извести сиятельных под корень вовсе не одинок. И это немного даже напугало.
Я передернул плечами, спустился на следующий уровень и сразу оказался в кромешном мраке. Освещения внизу не было, и перемещаться приходилось практически на ощупь. В отличие от прошлых визитов сюда мои глаза к темноте так и не привыкли.
К счастью, от лестницы до жилища слепого рисовальщика идти было совсем немного, и я не успел набить себе шишек о выступы неровных каменных стен.

Шарль Малакар открыл далеко не сразу.
— Это ты, Лео? — спросил он после третьего или четвертого удара в дверь. — Уверен, что узнаю твое дыхание, но хотелось бы развеять сомнения!
— Это я, Шарль. Все верно.
Рисовальщик запустил меня в свое обиталище, задвинул засов и прошаркал к столу.
— Сейчас разожгу лампу. Не знаю только, остался ли керосин.
Раздалось бульканье, потом с длинным шорохом загорелась спичка, и ее дымный огонек сменился теплым сиянием «летучей мыши».
— Где это? — спросил я, оглядываясь по сторонам.
— О чем ты, Лео? — разыграл удивление худой старик, но так просто меня было не провести.
Я привстал на цыпочки, пошарил рукой по высокой полке в прихожей и без всякого удивления достал оттуда дульнозарядный капсюльный мушкет с полноценным прикладом, но до предела укороченным стволом.
— Шарль, в следующий раз, когда будешь взводить курок, делай «кхе-кхе», — изобразил я звук прочищаемого горла, снял мушкет с боевого взвода и вернул его на место. — И вообще, зачем тебе оружие?
Рисовальщик опустился в продавленное кресло и неопределенно повертел в воздухе рукой.
— Сиятельные нынче не в чести, знаешь ли.
— Все так плохо? — удивился я, снимая реглан.
— И даже хуже.
Я с болезненной гримасой опустился на кровать художника, откинулся на подушку, и немедленно в простреленном бедре начали пульсировать тугие уколы боли. Перегружать раненую ногу точно не стоило, но у меня сейчас просто не было возможности сидеть без движения. Еще и между лопаток ломило просто ужасно, шея едва ворочалась.
Шарль Малакар поднялся из кресла, уверенно, словно был зряч, взял со стола стакан с чаем и вернулся обратно.
— К счастью, мало кто заподозрит в слепом старике сиятельного, — усмехнулся он.
— Когда это началось?
— Ты все пропустил?
— Можно и так сказать.
Рисовальщик понимающе усмехнулся.
— Я чувствую, ты изменился, Лео. Что за дрянь ты употребляешь, морфий?
— Морфий, — подтвердил я.
— И, судя по сумбуру в мыслях, не колешься уже несколько дней?
— Я не кололся, Шарль!
— А я император Климент! — язвительно рассмеялся старик.
— Просто больше месяца провалялся в больнице. Морфий давали для снятия боли.
Шарль кивнул.
— Тогда все ясно. — Он немного помолчал, потом все же решил ответить на мой вопрос: — Началось это, Лео, со смертью императрицы. В «Атлантическом телеграфе» вышла статья под заголовком «Последняя сиятельная империи», и хоть там больше восхваляли Викторию, красным пунктиром прошла мысль, что время сиятельных ушло.
— Ты не читаешь газет.
— Я слепой, но не глухой! Я все слышу. И посуди сам: Климент привечал сиятельных, за время его правления они нажили себе множество врагов. Виктория избавлялась от наследия супруга, но являлась гарантом стабильности сама по себе. Ну а теперь, поверь мне на слово, прольется кровь. Старая аристократия ненавидит сиятельных, механисты считают их пережитком прошлого, а остальные попросту желают запустить руку в чужой карман.
Я приподнялся с кровати, оглядел погруженную в темноту комнату с пляшущими на потолке тенями и предложил:
— Хочешь отсюда переехать?
— Нет, Лео. Не хочу, — отказался старик и спросил: — Зачем пожаловал? Что надо вытащить из твоей памяти на этот раз?
— Человека.
— Ну хоть так! — хрипло рассмеялся старик, откашлялся и подошел к мольберту. — Сосредоточься, Лео. Сегодня у тебя в голове даже не каша, а самый натуральный студень.
Я улегся обратно на кровать и постарался восстановить в памяти нашу случайную встречу с Шоном Линчем в вестибюле отеля. Но голова была тяжелой, мысли путались, и сосредоточиться на лице рыжего ирландца никак не получалось. На границе сознания клубились непонятные образы, Шарль ругался, сминал листы и кидал их в корзину.
— Выпей чаю, Лео! — предложил он наконец. — Я заварил свой собственный сбор. Тебе понравится.
Отказываться я не стал. Мы с рисовальщиком посидели и поболтали о какой-то ерунде, а потом Шарль подтянул к себе чистый лист и несколькими скупыми движениями набросал портрет Линча.
— Извини, Лео. Это все, что я смог вытащить у тебя из головы. Завязывай с морфием.
Я осветил лист керосиновой лампой и присвистнул. На этот раз слепой рисовальщик превзошел сам себя: редкие карандашные черточки удивительным образом складывались в знакомое лицо. Именно этого человека я видел у стойки портье в тот злополучный день.
— Просто поразительно! — не поскупился я на похвалу.
— Твои слова — как бальзам на душу, — рассмеялся Шарль, ушел в темный угол и зашуршал мешочками. — Я отсыплю тебе чаю, пей три раза в день. Станет легче.
— Отлично! — улыбнулся я и, стараясь не шуметь, приподнял лампу и придавил ее основанием пару сотенных банкнот. А потом, повинуясь некоему наитию, взял из мусорной корзины один из смятых листов.
Глаза, клыки, когти.
Вертикальные зрачки, ехидный изгиб широкой улыбки, блеск загнутых лезвий.
Чеширский Кот. Его я тоже узнал с первого взгляда, хоть жуткий монстр и нисколько не походил на благодушное животное с иллюстраций Джона Танниеля.
— Держи, Лео!
Я принял от рисовальщика матерчатый мешочек, убрал его в карман, затем осторожно сложил портрет подозреваемого и поднялся из-за стола.
— Благодарю, Шарль.
— Забери деньги, — потребовал рисовальщик. — Я слышал шуршание банкнот.
— Тебе показалось, — не моргнув глазом соврал я, натянул реглан и подошел к входной двери. — Закрой за мной.
— Пей чай! — напутствовал меня на прощанье Шарль Малакар.
— Обязательно.
Я вышел за дверь и по темным проходам отправился на поиски лестницы. Разговор о сиятельных оставил тягостное впечатление, поэтому правую руку я держал в кармане с револьвером, но никто в мою сторону даже не посмотрел. То ли вид был столь откровенно недобрый, то ли просто на сиятельного я со своими прозрачными глазами больше нисколько не походил.

Броневик дожидался меня на прежнем месте. Я забрался в кузов и протянул листок Рамону.
— Вот наш человек.
Рамон Миро подсветил себе электрическим фонарем, неопределенно хмыкнул и попросил:
— Напомни, как его зовут?
— Шон Линч. И еще Рой Ллойд, но это точно вымышленное имя.
— Проверим, — кивнул крепыш, карандашом записывая имена на обратной стороне листа.
— Что теперь? — спросил я.
Рамон с сомнением посмотрел на меня и потер подбородок.
— Сейчас уже поздно, нужных людей на службе могу и не застать. Отвезти тебя домой?
Я покачал головой. Альберт точно еще не вернулся с репетиции, Лилиана гостит у родителей, а с суккубом мне общаться не хотелось.
— Нет, давай лучше в Императорский театр, — решил я.
— Серьезно? В театр?
— Угу. Завтра с утра позвоню, узнаю новости.
— Как скажешь, — покачал головой Рамон и велел Тито трогаться с места.

Здание Императорского театра поражало воображение приезжих своей монументальностью, мускулистыми фигурами атлантов портика и многочисленными мраморными статуями фронтона. В центре крыши возвышался купол башни с золоченым шпилем, который в ясную погоду был виден даже с отдаленных окраин.
Коренные жители столицы этих восторгов в большинстве своем не разделяли и с пренебрежением именовали театр скворечником. Никто уже не мог точно сказать, по какой именно причине прижилось это уничижительное прозвище: то ли из-за напоминающей формой птичью клетку башни, то ли из-за обитавших внутри певичек.
Попасть внутрь не составило никакого труда: под репетиции Альберту Брандту выделили полуподвальное помещение в боковом крыле, и основной своей задачей вахтер полагал выгонять артистов, костюмеров и рабочих сцены курить на улицу. Отследить посетителей суетливый дедок попросту не успевал.
Само по себе репетиционное помещение показалось мне просторным, но не слишком ухоженным. Там я задерживаться не стал, уточнил у бежавшей по коридору полуголой девицы, где искать господина поэта, и отправился в указанном направлении. Стучавшей зубами от холода актрисе даже не пришло в голову поинтересоваться, кто я такой.
В кабинете Альберта оказалось едва ли теплее, чем в коридоре. Единственной его привилегией была возможность курить прямо за рабочим столом: когда я переступил через порог, под потолком так и витали густые клубы дыма.
— Лео! — удивился поэт, который размазывал по лицу белесую массу, консистенцией и внешним видом походившую на вазелин. — Я тут…
— Нет! — выставил я перед собой раскрытую ладонь. — Ничего не объясняй. Не хочу вникать в ваши богемные дела.
— Брось! — рассмеялся Альберт и продолжил растирать мазь. — Это состав для защиты от солнца. Без него я бы не пережил лето в Монтекалиде!
У поэта действительно была аллергия на прямые солнечные лучи, но я лишь недоверчиво хмыкнул.
— На улице дождь идет, Альберт.
— Не важно! — отмахнулся поэт и передвинул на край стола жестяную банку с закручивавшейся крышкой. На этикетке белокожий вампир преспокойно стоял под солнечными лучами и улыбался.
— Наука творит чудеса, — усмехнулся я, усаживаясь в кресло.
Альберт вытер излишки мази бумажной салфеткой, выкинул ее в корзину для мусора и спросил:
— Какими судьбами?
— Лилиана уехала повидать родителей.
— О! — обрадовался поэт, открывая ящик стола. — Значит, по времени мы не ограничены! — Он достал бутылку вина и принялся срезать сургуч. — Лео, что будешь пить?
— А как же репетиция?
— Уже закончилась. Но раз здоровье моей ненаглядной супруги снова в порядке, я могу позволить себе немного задержаться на работе!
— Елизавета-Мария заезжала днем?
— О да! — подтвердил Альберт. — Ее новый образ вызвал настоящий фурор! Уверен, об этом напишут в своих колонках все светские обозреватели!
— Рад за вас.
— Лео, ты не ответил — что ты будешь пить?
Я оглядел кабинет Альберта с единственным окошком под самым потолком и практически полным отсутствием мебели и спросил:
— А чай у вас можно заварить?
— Чай? — скривился Брандт. — Мы столько времени не виделись, а ты собираешься пить какой-то чай?!
— Это лечебный сбор. Надо привести нервы в порядок.
Поэт закатил глаза и покинул кабинет. Вскоре он вернулся и выставил на стол заварочник и чайник с кипятком.
— Забрал у швейцара? — догадался я.
— У ночного сторожа, — поправил меня Альберт и развел руками. — Ну и чего ты ждешь? Наливай!
Поэт откупорил вино, я принялся заваривать чай. Потом мы чокнулись стаканами и повели неспешный разговор обо всем сразу и ни о чем конкретно. Чайный сбор слепого рисовальщика подействовал на меня успокаивающе. Все проблемы стали казаться далекими и несерьезными, но сна при этом не было ни в одном глазу.
Ясная голова, бодрость и нежелание подниматься из кресла удивительным образом сочетались друг с другом, да и Альберт сегодня оказался в ударе и просто сыпал байками из своей театральной жизни.
Когда совершенно неожиданно для нас настенные часы пробили час ночи, поэт задумчиво потер переносицу и поинтересовался:
— А есть ли смысл ехать домой?
— Елизавета-Мария? — напомнил я.
— Будет дуться, но мне надо перевести дух. Давай как в старые добрые времена просто посидим и поговорим! Ты, я и никого больше. Семейная жизнь — это просто замечательно, но только знал бы ты, как я скучал по всему этому!
Альберт Брандт обвел рукой кабинет, и я кивнул, давая понять, что прекрасно понимаю его настроение. А как иначе? Всех нас время от времени посещают подобные мысли.
— Устроить тебе экскурсию? — предложил поэт.
— А давай! — не стал отказываться я.
Домой в итоге мы не поехали.

8

Альберт заснул прямо за столом.
К чести поэта, прикорнул он уже около семи утра, а всю ночь напролет болтал будто заведенный.
Я медленно и осторожно поднялся из кресла, ухватился за подлокотник, несколько раз присел, разминая ноги, и отправился в уборную. Облегчился, а на обратном пути завернул к вахтеру, на столе которого вчера вечером приметил телефонный аппарат. Смена вздорного дедка еще не началась, а ночной сторож где-то спал, поэтому никто не помешал мне позвонить в контору Рамона Миро.
И хоть особых надежд на успех я не питал, мой напарник оказался уже на месте.
— Лео, где тебя черти носят?! — прошипел он в трубку. — Я нашел твоего Линча еще вчера!
— Так быстро? — удивился я.
— Это его настоящая фамилия! — огорошил меня Рамон.
— Уверен?
— Мой человек в картотеке поднял личное дело — фотография совпадает с твоим рисунком.
— Что он натворил?
— Политический. Находится в разработке Третьего департамента по подозрению в связях с ирландскими националистами.
— Адрес?
— Есть.
— Заберешь меня от театра или лучше приехать на место самому?
Рамон надолго задумался, высчитывая расстояние, потом нехотя признал:
— Ты будешь там раньше. Только не лезь к нему один, хорошо?
— Диктуй адрес.
— Дом с зеленой голубятней на улице Гамильтона.
— А точнее?
— Гамильтона, пять, только номеров там нет. Ищи дом по голубятне. Линч снимает полуподвальное помещение, оно там одно.
— Понял.
— Знаешь, как добраться? Это Зеленый квартал…
— Я знаю, — перебил я Рамона, поскольку имел представление, где именно располагался район, заселенный ирландцами. Неподалеку селились выходцы из Восточной Европы, преимущественно поляки и русские, и в свое время мне пришлось прожить в той округе полгода или даже год.
— Дождись нас на улице, — потребовал Рамон. — Ничего не предпринимай. Понял?
— Договорились, — пообещал я и повесил трубку.
Потом быстро вернулся в кабинет поэта, снял с вешалки кожаный реглан, нацепил на голову фуражку и поспешил на выход, но по пути передумал и заглянул в показанный на вчерашней экскурсии запасник реквизита. Дверь запиралась на английский замок, и мне без всякого труда удалось вскрыть несложный запор парой простых булавок.
Да, я без зазрения совести обворовал Императорский театр. Умыкнул потрепанную драповую пальтейку, бесформенную войлочную шапку и кудлатую бороду с завязками. Все это запихнул в котомку с ремнем через плечо, захлопнул дверь и поспешил прочь, мысленно дав себе зарок при первой же возможности вернуть тряпье обратно.
Сейчас же без маскарада было никак не обойтись — кожаный реглан и фуражка были прекрасно знакомы убийце, а мне вовсе не хотелось схлопотать пару пуль в спину, дожидаясь приезда Рамона Миро.

Ближайшая станция подземки располагалась в пяти минутах ходьбы от театра, туда я и направился. Небо за ночь расчистилось, тротуар подсох, но жарко в кожаном плаще не было — с океана задувал прохладный ветерок. Он рвал валивший из труб дым и теребил ветви деревьев.
Голова легонько-легонько гудела после бессонной ночи, а в ушах немного звенело, но в целом самочувствие не беспокоило. Не обратив никакого внимания на истошные крики продавца газет, я влился в поток спускавшихся в подземку горожан, оплатил проезд и стал дожидаться поезда.
Вскоре закопченный паровоз в клубах пара и дыма притащил на станцию вереницу ничуть не менее замызганных вагонов; я занял место в углу и покатил на окраину. С каждой остановкой чиновников и служащих становилось все меньше; их модные плащи и аккуратные котелки постепенно сменялись поношенными куртками и кепками работяг.
Когда я покинул вагон, служащих оставалось совсем немного — наверное, это были сотрудники заводоуправлений, — и почему-то они казались изрядно напуганными. Нет, внешне это никак не проявлялось, просто оживший вдруг талант сиятельного уловил внутреннюю неуверенность этих людей.
Вероятно, все дело было в продолжающейся стачке.
На платформе я зашагал было к лестнице, но сразу тяжким грузом навалилась дремота. Меня буквально потянуло в сон, глаза стали слипаться, а окутавшие локомотив дым и пар зажили собственной жизнью и сложились в мрачную фигуру в плаще с накинутым на голову капюшоном.
Наваждение не продлилось долго. Голова резко мотнулась, и я очнулся. Поезд укатил, оставшиеся после него серые клубы дыма быстро рассеялись, лишь еще какое-то время плыл в воздухе белый завиток злобного оскала. Мне это совсем не понравилось.
Я развернулся и взбежал на лестницу. Поначалу перепрыгивал сразу через две ступеньки за раз, но очень скоро выдохся, да еще нестерпимо заломило простреленное бедро. Тогда я сбавил темп и зашагал навстречу потоку спускавшихся на платформу горожан уже без всякой спешки, не расталкивая людей и не работая локтями.
Покинув пропахшую запахом дыма станцию подземки, я поморщился из-за ярких лучей солнца, надел темные очки и свернул на одну из узеньких улочек застроенного трехэтажными домами района. Молодые парни, пускавшие по кругу папиросу с едким вонючим табаком, проводили меня пристальными взглядами, но цепляться не стали. То ли сошел за местного, то ли не показался легкой добычей.
Мне было все равно. Мало что так придает уверенность в собственных силах, как заряженный револьвер в кармане плаща и намерение пустить его в ход задолго до того, как ситуация выйдет из-под контроля.
По всем раскладам, я намного опередил Рамона Миро и потому не отказал себе в удовольствии заглянуть в знакомую закусочную с красочной красно-оранжевой птицей на вывеске. Впрочем, привело меня в «Жар-птицу», как именовалось местными обитателями это заведение, вовсе не желание вспомнить старые добрые деньки, а банальная сонливость. У меня попросту слипались глаза.
— Кофе. Черный, крепкий, без сахара, — попросил я по-русски, принялся расстегивать реглан и уточнил: — Что есть из горячего?
Официант задумчиво почесал за ухом карандашом и предложил:
— Возьмите пельмени или вареники.
— Что еще?
— Можем пожарить яичницу. И есть бефстроганов. Но он вчерашний.
— Давайте бефстроганов, — решил я, сел за стол и кинул под ноги театральную котомку, в которую перекочевал из кармана реглана «Веблей — Фосбери». — Кофе сразу!
Распахнулась дверь, вошли два потрепанных забулдыги, заказали по сто граммов водки и один на двоих бутерброд с селедкой. Выпили, закусили и отправились восвояси.
За счет подобной публики заведение и держалось на плаву: на разлив водку продавали втридорога, но винные лавки открывались позже, и поутру похмельным страдальцам идти было больше некуда.
Кофе оказался крепким и бодрящим, сонливость отступила, прояснилась голова. Я отвернулся к окну и постарался привести в порядок мысли. Последние дни меня тащил за собой поток событий, я не планировал своих поступков и даже особо не задумывался об их последствиях, а лишь реагировал на внешние раздражители. А подумать было о чем.
Наемный убийца, потеря контроля над собственным даром и пристальное внимание венценосной кузины давили тяжестью непреодолимых обстоятельств, и не было никакой возможности разрубить этот гордиев узел одним решительным ударом.
Можно было лишь методично и обстоятельно вытягивать из этого клубка отдельные нити. Сначала вывести из игры стрелка и его заказчика. Потом — прояснить судьбу профессора Берлигера. Если заведующий отделением пережил пожар, отыскать его и выяснить, как нейтрализовать эффект электротерапии.
И самое главное — не спать.
Я понятия не имел, какое задание приготовила для меня принцесса Анна, но заранее знал, что простым оно не будет.
Официант принес заказ, и хоть говядину в сметанном соусе приготовили еще вчера, вкус у нее оказался просто превосходный. Впрочем, водянистое и клейкое картофельное пюре я тоже съел без остатка.
Хороший аппетит показался добрым знаком, я в несколько глотков допил крепкий кофе и поднялся из-за стола.
— Скоро вернусь, — предупредил официанта, сунув ему синенькую пятерку.
Реглан с вешалки я забирать не стал, с собой прихватил одну лишь котомку. На выходе из закусочной на глаза никто подозрительный не попался, и я поспешил укрыться в пропахшем застарелой мочой переулке. Там натянул на себя драповое пальто, приладил на лицо кудлатую бороду и по самые глаза нахлобучил на голову бесформенную шапку. Клюка для хромоножки-попрошайки обнаружилась тут же — просто поднял с земли увесистую сучковатую палку.
С образом бродяги не вязались только новенькие ботинки и дорогие брюки, но поделать с этим уже ничего было нельзя. Оставалось лишь уповать на невнимательность местных жителей.

До улицы Гамильтона я дошел за пять минут и еще столько же времени убил на поиски нужного дома. Номеров на обшарпанных стенах и в самом деле не оказалось, но на одном из крытых шифером зданий мне посчастливилось углядеть ржавую табличку с цифрой «три», а на крыше соседнего обнаружилась та самая зеленая голубятня.
Палисадник со стороны улицы там зарос вишневыми деревьями, а двор хоть и был огорожен высоким каменным забором, но ворота давно сняли, и будка сторожа стояла с забитыми досками окнами. Хватало заколоченных окон и в самом доме. Впрочем, заброшенным он не был: между деревьями тянулись бельевые веревки, дымила одна из труб, пахло жареной рыбой и подгоревшей кашей, из какой-то квартиры доносился детский плач.
Окинув взглядом пустой двор, я сразу приметил рядом с крыльцом парадного спуск в полуподвальное помещение и без всякой опаски зашагал прямиком к нему. Попасться на глаза убийце я не опасался по той простой причине, что все окна его обиталища оказались забиты досками; в щелях между ними виднелось затолканное внутрь тряпье.
Навесной замок с двери подвала был снят, а значит, хозяин находился у себя, но я решил не пороть горячку и дождаться Рамона. Опустился на нижнюю ступеньку крыльца, а слишком уж добротные для бродяги ботинки прикрыл брошенной в ноги котомкой. Клюку положил на колени.
Стена и забор прикрывали от ветра, светило солнце, стало тепло и уютно, незаметно подкралась дремота. Я отчаянно зевал, но подниматься на ноги не решался. Дом жил своей жизнью, и мне вовсе не хотелось привлекать к своей персоне внимание местных обитателей.
А приблудившийся бродяга — да кому он интересен?
Дородная мамаша, за юбку которой цеплялось сразу два сопливых карапуза, грузно прошествовала через двор, даже не взглянув в мою сторону. Как не обратили никакого внимания на меня две сухонькие старушки, катившие одну тележку с провизией на двоих. Лишь перепачканный копотью и сажей трубочист попросил огонька, прежде чем выйти за ограду, да и тот совершенно точно был под хмельком. Очень уж характерно покачивало его из стороны в сторону при ходьбе.
А потом внизу лязгнул металлом дверной засов.
Выглянувший на улицу Шон Линч с удивлением воззрился на бродягу, но, к счастью, бесцветно-серые глаза убийцы не сразу приспособились к яркому солнечному свету, и на какой-то миг я, должно быть, показался ему безликим силуэтом, вырезанным из черной бумаги и теней.
И этого мига я не упустил.
Клюка угодила точно в переносицу, и рыжий стрелок отлетел обратно за порог. Тут же я спрыгнул с крыльца к подвальной двери и решительно шагнул внутрь. Убийца со сломанным носом потянулся за пистолетом, но вновь опоздал. Палка со всего маху шибанула его по голове и переломилась надвое, а ирландец без чувств распластался на полу.
Забрав у наемника карманный пятизарядный револьвер и перочинный нож, я сбегал за валявшейся на ступеньках котомкой, заодно запер на засов входную дверь. После этого запалил газовый рожок и принялся распарывать на длинные лоскуты сдернутую с кровати простыню. Полученными лоскутами примотал руки и ноги усаженного в массивное кресло ирландца к подлокотникам и ножкам, а потом не поленился заткнуть импровизированным кляпом рот и завязать глаза.
Шон Линч был сиятельным, и я не собирался рисковать. Опять же, все прошло настолько гладко, что волей-неволей закралось сомнение, к тому ли человеку направил меня Рамон. «Светить» лицо раньше времени было в этой ситуации нелучшей идеей.
Взяв со стола стеклянный стакан, я приставил его к носку поношенной туфли Линча, выпрямился и огляделся по сторонам. Вытянутое полуподвальное помещение со сводчатым потолком напоминало стрелковую галерею. Внутренних перегородок в нем не было, лишь в торцевой стене, каменной и капитальной, обнаружилась обитая железным листом дверь с парой сложных врезных замков.
Такие взломать мне было точно не под силу, но и не пришлось — ключи отыскались во внутреннем кармане пиджака хозяина подвала. Отперев дверь, я заглянул в небольшую каморку с деревянными полками вдоль глухих стен и сразу увидел убранный в угол тубус. Тут уж у меня отпали последние сомнения.
Из футляра для чертежей я извлек карабин фирмы «Кольт» с помповым механизмом перезарядки. Граненый ствол был кустарно укорочен, на его конце с помощью хомута и переходника закрепили странный металлический цилиндр. На всякий случай я передернул помпу, подобрал вылетевший на пол патрон и убедился, что калибр у оружия тот самый: тридцать два — двадцать, винчестер.
Тогда я вернул карабин в тубус и раскрыл лежавший на полке чемоданчик. В нем обнаружился угловатый самозарядный пистолет «Веблей — Скотт 18–76», на стволе которого был закреплен столь же громоздкий цилиндр, что и на винтовке. От оружия пахло пороховой гарью.
— Что за дьявольщина? — недоуменно пробормотал я и вдруг обратил внимание на полку, где лежала коробка с броской красной надписью «Maxim» и лаконичным пояснением: «Глушитель шума выхлопных газов». На вытащенной из нее пересылочной картонной тубе с жестяной крышкой значилось еще более краткое: «Глушитель Максима».
Глушитель шума выхлопных газов?
Я развернул рекламную листовку, взглянул на описание работы прибора, произведенного компанией известного оружейного изобретателя Хайрама Максима, и очень быстро разобрался в устройстве этой хитрой штуковины. Действительно, глушитель.
К эластичной каучуковой маске со стеклянными окулярами, шлангом из прорезиненного брезента и баллоном сжатого воздуха никаких инструкций не прилагалось, но я и так нисколько не сомневался в том, что именно благодаря этому дыхательному аппарату наемник не испытывал дискомфорта из-за паров едкого газа. Заинтересовала лишь сложная система линз, позволявшая закреплять несколько стекол одновременно. Я приложил маску к лицу и посмотрел на свет — все увиделось каким-то бесцветным и нерезким.
Тогда я снял с каждого окуляра по верхней синевато-серой линзе, но прежде чем успел оценить произошедшие изменения, из комнаты вдруг донесся стеклянный звон! Это очнувшийся ирландец попытался освободиться и невзначай опрокинул стоявший у ноги стакан.
Я приблизился, переложил «Веблей — Скотт» в левую руку и со всего маху врезал убийце по уху. Наемник вмиг потерял сознание от слишком сильного удара, голова его мотнулась и безвольно упала на грудь.
Не рассчитал, бывает.
Подавив тяжелый вздох, я прошелся по комнате с тряпкой, протирая все, до чего дотрагивался прежде. Оставлять отпечатки пальцев на месте преступления не следовало, а в том, что здесь в самом скором времени случится либо членовредительство, либо смертоубийство, у меня никаких сомнений уже не оставалось.
Закончив избавляться от улик, я с сомнением оглядел подвальное помещение и пришел к неутешительному для себя выводу, что полноценный допрос пленника провести тут будет чрезвычайно затруднительно, а затаскивать Линча в броневик на виду у его соседей — идея и вовсе хуже не придумаешь.
Пришлось отыскать среди хозяйского инструмента пару брезентовых перчаток и короткий ломик, забраться на стол под окном напротив входной двери и сначала отодрать с него доски, а затем вытянуть затолканное внутрь пыльное тряпье. Дотянуться до трухлявых досок, набитых с внешней стороны, оказалось куда сложнее, но результат того стоил: теперь я в любой момент мог вытащить ирландца в палисадник без всякого риска попасться на глаза другим жильцам. Оставалось только дождаться броневика.
Шон Линч очнулся раньше.
Он вдруг выплюнул кляп, шмыгнул сломанным носом и спросил:
— Кто тебя послал?
Пленник не мог не отдавать себе отчет, в сколь плачевном положении его угораздило оказаться, и все же в глухом голосе не прозвучало ни малейшего намека на страх. Желает поторговаться?
Что ж, почему бы и нет?
Подняв с пола опрокинутый стакан, я наполнил его водой и поднес к губам наемника. Тот напился и повторил свой вопрос:
— Кто тебя послал?
Я лишь усмехнулся.
— Скажи лучше, кто подрядил тебя убрать Леопольда Орсо.
— Это какая-то ошибка! — сразу пошел в отказ ирландец.
— Это хуже, чем ошибка, — разозлился я и со всего маху швырнул пустой стакан в стену. Стекло со звоном разлетелось на мельчайшие осколки, и убийцу передернуло, словно это прозвучал треск его собственных костей.
И страх. Я впервые почувствовал его страх.
— Кто тебя нанял? — поспешил я развить успех, но ирландец лишь сплюнул под ноги кровью и ничего не ответил.
Мимолетная слабость Линча прошла, он вновь обрел уверенность в себе, и тогда на меня накатил приступ ярости, столь сильный, что нестерпимо захотелось ухватить убийцу за распухший и кровоточащий нос и свернуть его набок.
Сдержаться помогло удивление. Злость была настолько чистой, что заполнила меня всего без остатка, как не случалось уже давно. Убийство санитаров психиатрической клиники было объективной необходимостью, меня толкнула на него не личная неприязнь, а холодный расчет. Профессора Берлигера я запугивал без присущего былого огня; просто пытался хоть немного растормошить мой уснувший талант. Сейчас же…
Сейчас единственным моим желанием было ухватить ирландца за кадык и вырвать его к чертям собачьим одним движением руки!
Я зажмурился, медленно выдохнул, а когда вновь открыл глаза, тени в дальнем углу сгустились в мрачную фигуру, с ног до головы закутанную в глухой балахон. Сплошь черное на черном, лишь под глубоким капюшоном двумя недобрыми огнями светились знакомые глаза.
— Отдай его мне! — потребовал Зверь, встав позади ирландца.
— И не подумаю, — отказал я альбиносу. — Тебе здесь делать нечего.
— Драть, Лео! — разозлился мой вымышленный знакомец. — Я выпотрошу его в два счета!
— Эй! — всполошился Шон Линч и завертел головой из стороны в сторону. — С кем ты разговариваешь?!
— Заткнись! — потребовал я и наставил указательный палец на альбиноса. — Отвали! Я сам справлюсь!
— Окстись, малыш! — не выдержал Зверь и, скинув с головы капюшон, одарил меня своим жутким оскалом. — Ты не справишься! Ты ноль без палочки! Пустое место! Без таланта ты никто и ничто!
Захотелось влепить зубастой сволочи пулю между глаз, но я сдержался.
— Отстань! Я подберу к нему ключ!
— У тебя нет на это времени!
Шон Линч рассмеялся.
— Понял! Строишь из себя психа, чтобы запугать меня? Ничего не выйдет!
— Мы еще даже не начинали, — плотоядно осклабился Зверь, выпростал руки из-под балахона, и в когтистой лапище возник ржавый клинок разделочного ножа.
— Держись от меня подальше! — отступил я назад, когда на острие лезвия сверкнула искра разряда.
Бесцветная кожа альбиноса светилась под напором распиравшей его изнутри силы, и вокруг головы трепетал едва заметный нимб, будто корона готового взорваться черного солнца.
— Да ты… — начал было Линч, но я оборвал его хлестким ударом тыльной стороной ладони.
— Заткнись!
— Продолжай в том же духе! — поддержал меня Зверь. — Только начни с ног и поднимайся выше! И не менжуйся, используй молоток!
— Скройся!
Альбинос пожал плечами, отступил к стене и растворился в тенях, лишь его жуткий оскал на миг задержался в воздухе.
— Издеваешься? — охнул я.
Зверь моментально проявился обратно.
— Нет, малыш, я не издеваюсь над тобой, — покачал он головой. — Я цепляюсь за последнюю ниточку! Тик-так, Лео, тик-так! Время уходит!
И он вновь исчез в тенях, на этот раз — уже окончательно.
Я вспомнил любимую мамину книгу «Приключения Алисы в Стране чудес», которую перелистывал и перечитывал не один десяток раз, и зябко передернул плечами. Если мой вымышленный друг обратился к образу Чеширского Кота, дела и в самом деле обстояли хуже некуда.
Но к черту! Сейчас от меня требовалось разговорить наемного убийцу, все остальное могло подождать. Действовать надо по плану.
— Действовать надо по плану! — повторил я вслух, отошел к плите и разжег газ.
Шон Линч явственно напрягся, но волновался он напрасно: я просто решил сварить себе кофе. Наполнил турку водой, на глаз насыпал черного ароматного порошка и вернулся к пленнику.
— Не беспокойся, Линч, — улыбнулся я, встав напротив пленника. — Я в своем уме. Два дня как из «Готлиб Бакхарт».
Ирландец лишь усмехнулся.
— А знаешь, как я попал в желтый дом? — поинтересовался я тогда. — Благодаря тебе, Шон. Помнишь Римский мост? Самое начало сентября…
Убийца покачал головой.
— Не понимаю…
— Не понимаешь? Ну и ладно! — усмехнулся я, подошел к плите и выключил газ. Перелил кофе в кружку с обколотым краем и прошелся по подвалу, внимательно посматривая по сторонам. — Больше всего сейчас я хочу ухватить тебя за шею и сдавить ее так, чтобы расплющилась гортань! Это у меня наследственное, знаешь ли. Но я борюсь с этим. Ты ведь простой инструмент, Линч, а мне нужен заказчик. Кто он? Скажи — и все закончится. Одна из моих бабок была ирландкой, в конце концов, мы должны держаться друг друга.
Лицо убийцы побледнело, но на его решимости это нисколько не сказалось.
— Не понимаю! — упрямо произнес он.
— Брось! Я уже отыскал твой инструмент. Просто решаю, каким образом выбью нужные ответы.
Убийца не произнес ни слова.
Я отпил горячего горького кофе, поставил кружку на стол и ушел в кладовку, оставив дверь открытой нараспашку. «Веблей — Скотт» с глушителем кинул обратно в чемоданчик с каучуковой маской, решив не полагаться на незнакомое оружие, и выдвинул стоявший на нижней полке ящик. Тот оказался забит дымовыми шашками, тогда я заинтересовался дорожным чемоданом, на удивление увесистым, и унес его в комнату.
Устроив чемодан на столе, я взломал ножом замки, откинул крышку и с изумлением уставился на ровные ряды линз. В одной только верхней подложке оказалось никак не меньше трехсот или четырехсот стекол, а ирландец на окулиста нисколько не походил.
Я на пробу вытащил один из прозрачных окуляров, поднес его к лицу и обнаружил, что все в подвале сделалось нечетким и расплывчатым. Взглянул через следующий — та же картина, за одним лишь исключением: фигура примотанного к креслу ирландца на общем нерезком фоне вдруг налилась совершенно нереальной четкостью. Глаз немедленно заломило, и он наполнился слезами.
Вернув линзу обратно, я отыскал сделанную каллиграфическим почерком пометку напротив ее гнезда и разобрал выведенное выцветшими чернилами: «7 ft».
Семь футов? От убийцы меня отделяло примерно два метра; я проверил другие линзы из крайнего ряда и обнаружил, что все они давали возможность фокусировать зрение на предметах, удаленных от наблюдателя на какие-то определенные расстояния.
Большинство стекол в других рядах было цветными. Все краски через них казались приглушенными, а зачастую пропадали вовсе, превращая мир в черно-белое кино. Предназначение странных линз оставалось для меня загадкой, пока я не посмотрел через оранжевый окуляр на дальнюю стену и не осознал, что четко, до мельчайших деталей различаю в темноте подвала прямоугольники кирпичей.
Светофильтры?!
Я продолжил эксперименты и вскоре убедился в верности этого предположения. Более того — комбинации стекол позволяли получать совершенно удивительные результаты!
И все встало на свои места. Мне стало ясно, чем объяснялась та невероятная точность, с которой Линч всадил две пули в мой висевший на вешалке реглан. Прежде чем зайти в бар, он вставил в окуляры каучуковой маски подходящий светофильтр!
Одни линзы придавали зрению убийцы необычайную остроту, другие позволяли видеть через дымовую завесу, третьи — не упускать из виду жертву; требовалось лишь заранее вызнать, какой расцветки одежду та предпочитает.
В баре я снял реглан, и это спасло мне жизнь. Мой синий костюм попросту слился с окружающими предметами, поскольку в тот раз светофильтры убийцы выделяли черную кожу реглана.
Вытерев слезящиеся глаза, я задумчиво постучал линзой о железный уголок чемодана и заметил, как Шон Линч скрипнул зубами, словно это легонькое позвякивание причинило ему невероятные страдания.
Или так оно и было?
— Непросто, наверное, было собрать столь обширную коллекцию? — усмехнулся я. — В наши дни толкового алхимика днем с огнем не сыщешь.
Убийца промолчал, но на его скулах так и заходили желваки.
Я метнул линзу в стенку, и она разлетелась на несколько частей.
По щеке стрелка скатилась крупная капля.
— Полагаю, есть особо ценные экземпляры? — подначил я его. — Вот этот оранжевый, насколько он тебе дорог?
Ирландец промолчал, тогда я зажал стеклышко в пальцах и переломил надвое. Одна из половинок расслоилась, но плотные брезентовые перчатки уберегли кожу от порезов.
— Хватит! — не выдержал Шон Линч.
Я оставил в покое чемодан с линзами, взял со стола кружку с остывшим кофе, сделал длинный глоток и потребовал:
— Рассказывай!
Мне удалось подобрать ключ к убийце, и мы оба это знали, но он лишь криво улыбнулся.
— А зачем это мне? Богач не унесет с собой богатство в царствие небесное.
— Ты бы еще про игольное ушко вспомнил! — разозлился я. — Не убий! Вот твоя заповедь!
— Цель оправдывает средства.
Я достал из чемодана очередную линзу, бросил ее себе под ноги и раздавил каблуком.
— Мертвецу линзы ни к чему, — хрипло выдохнул Линч, которого от стеклянного хруста перекорежило, словно ему раздробили мениск.
— Досадно будет остаться с кучей битого стекла, если вдруг мы договоримся, правда? — усмехнулся я, но решил не давить на убийцу слишком сильно и махнул рукой. — Ладно, назови свои условия!
Ирландец шмыгнул сломанным носом и покачал головой.
— Ну какие у меня могут быть условия? Это даже смешно.
Я наугад выгреб из чемодана пригоршню линз, кинул их на пол и принялся колотить стекляшки одну за другой принесенным из кладовки молотком.
— Хватит! — сорвался на крик Шон Линч. — Прекрати! Перестань немедленно!
— Тогда начинай говорить.
— Да я жив, лишь пока держу язык за зубами!
Я несколько раз взмахнул на пробу молотком и возразил:
— Ты жив, пока не закончились линзы. Потому что как только я примусь за кости, никакого резона оставлять тебя в живых уже не будет. Шон, ты знаешь, сколько в организме человека костей?
Линч определенно имел об этом некоторое представление, поскольку враз переменился в лице.
— А какой тебе резон оставлять меня в живых сейчас?
Я вздохнул.
Людям нужна надежда. Они рады обманываться, более того — иной раз прямым текстом просят обмануть их, поманив мнимой возможностью спастись.
Ирония судьбы заключалась в том, что у меня и в самом деле имелась веская причина пощадить Линча, в случае если он сдаст заказчика. Этой веской причиной было поручение принцессы Анны.
«Убей», — сказала она, а я не был готов лишить жизни человека только лишь из-за слова, данного моей венценосной кузине. И пусть подрядить на убийство наемника лишь самую малость менее аморально, сейчас это виделось мне идеальным выходом из этического тупика.
В конце концов, если некто умудрился настроить против себя будущую императрицу, он больше кого-либо другого повинен в собственной внезапной смерти.
Да, помимо надежды люди нуждаются и в оправданиях своих неприглядных поступков. Я себе оправдание нашел.
— Больше всего я сейчас хочу размозжить тебе голову этим молотком, — прямо заявил я ирландцу, — но это было бы неправильно. Ты лишь инструмент. И ты можешь быть мне полезен.
— Да ну? — усмехнулся Линч.
— Для психопата ты слишком тщательно готовишься к выходу на дело. Значит, работаешь за деньги. Но живешь в свинарнике, тобой явно движет не грех стяжательства. Ты идейный. Так посуди сам — какую пользу принесешь ты своему делу, забитый до смерти в этом подвале собственным молотком?
Убийца поморщился:
— Что ты предлагаешь?
— Ты сдаешь заказчика. Я поручаю тебе денежный заказ.
— Это неправильно. Я не работаю против своих нанимателей!
— С твоим нанимателем я разберусь сам, — отрезал я. — Имя цели сообщу завтра. Работать придется без подготовки.
— Вот так просто поверишь мне на слово? А если я солгу, просто возьму имя с потолка?
— Не так много людей могут желать мне смерти! — отрезал я. — Верить на слово я не буду. Проверю. И за тобой присмотрят, не сомневайся.
— Не слишком интересное предложение.
Я брезгливо ткнул носком ботинка чемодан с линзами и почесал зудевшее из-за театральной бороды лицо.
— Это лучше, чем сдохнуть на куче битого стекла.
— За меня отомстят, — гордо вскинул голову Шон Линч.
— Думаешь, борцам за независимость Ирландии больше заняться нечем? — рассмеялся я.
Наемник помрачнел.
— Жизнь и работа либо боль и смерть, — произнес я. — Выбор за тобой.
— Хорошо, — сдался Линч. — Меня нанял полицейский. Старший инспектор Моран.
— Дьявол! — поразился я. — Ты работаешь на Третий департамент?!
— Нет! — быстро выкрикнул ирландец. — Нет, он просто не оставил мне выбора!
Я развернулся и со всего маху швырнул молоток в стену.
Дьявол! Бастиан Моран не сумел засадить меня за решетку и решил взять правосудие в собственные руки! Вот же двуличная гадина!
Но сам я тоже хорош! Все это время разгадка была у меня под носом, а я не потрудился пошевелить мозгами! Серебряные пули! В меня стреляли серебряными пулями, но о том, что я оборотень, знало наверняка или только подозревало всего несколько человек. Вычислить заказчика можно было элементарным перебором!
Я несколько раз шумно вздохнул, похлопал по карманам пиджака и обнаружил, что блокнот и карандаш остались в реглане.
— У тебя есть ручка и бумага? — спросил я у Линча.
— Зачем еще? — насторожился убийца.
— Напишешь заявление на имя главного инспектора…
— Нет!
Настоять на своем я не успел: с улицы послышалось стрекотание порохового движка. Броневик Рамона въехал во двор, враз спутав мне все планы. Теперь убийцу придется выводить через главный вход на глазах у всех соседей.
Я встал за спиной у Линча и предупредил:
— Дернешься, вышибу мозги! — Затем отвязал его запястья от подлокотников и сразу скомандовал: — Руки! Руки за спину! И наклонись вперед! Живо!
Убийца послушно нагнулся вперед, тогда я спутал его запястья заново, стараясь затянуть узлы лоскутов так крепко, как только мог.
— Что ты делаешь?! — простонал Линч, который не хуже меня расслышал шум подъехавшего броневика. — Мне нельзя в полицию!
— Это не полиция! — успокоил я наемника, освобождая его ноги с помощью перочинного ножа. — Это за мной. Вставай!
— Глаза! — напомнил убийца.
Я сорвал с его лица повязку, накинул на связанные руки пиджак и подтолкнул к двери.
— Шагай! И без глупостей! Ты мне нужен, но дернешься — башку прострелю!
И, дабы подтвердить серьезность своих намерений, я взвел курок «Веблей — Фосбери».
Шон Линч ссутулился и зашагал на выход.
— Куда мы поедем? — спросил он.
— В надежное место, — ответил я и потребовал: — Лицом к стене!
Наемник повиновался, тогда я сдвинул засов и, распахнув дверь, вытолкнул его на лестницу.
— Выходи!
И мы двинулись к работавшему на холостом ходу броневику.

9

Пройти десять метров — что может быть проще для здорового человека в полном расцвете сил? Но при конвоировании опасного рецидивиста эти самые десять метров могут стать дорогой на тот свет. Поэтому, когда ирландец вдруг замешкался на лестнице, я упер ствол револьвера ему в поясницу и двинул свободной рукой меж лопаток.
— Шагай!
Вместо этого Линч попятился обратно и охнул:
— Какого черта?!
— Броневиков никогда не видел? — рыкнул я, глянул из-за плеча убийцы во двор и враз растерял всю свою уверенность. В башенке самоходного экипажа с размеренным гулом раскручивался ствольный блок нацеленного на лестницу гатлинга.
Я стоял ниже Линча, мне повезло.
Резким грохотом разорвала тишину сонного дворика пулеметная очередь. В лицо брызнула кровь; изрешеченное крупнокалиберными пулями тело ирландца навалилось на меня сверху и повалило с ног своей мертвой тяжестью. Я ужом вывернулся из-под него, заполз в подвал, захлопнул дверь и задвинул засов.
А миг спустя прочные доски взорвались тучей щепок! Прошившие их пули с гулом разлетелись по подвалу, рикошетя от каменного пола; меня не зацепила ни одна, но это было лишь делом времени.
На глаза попалось светлое пятно выбитого окна на другой стороне подвала, я оттолкнулся от стены и уже сделал первый шаг, когда вдруг гулко рвануло на лестнице. Взрыв сорвал дверь с петель, ударная волна нагнала меня и подтолкнула в спину, сбила с ног, кубарем покатила по полу.
Контузия заткнула уши ватной тишиной и мерзким звоном, но сознания я не потерял и даже сумел подняться на ноги. Отыскав взглядом вылетевший из руки револьвер, я шагнул к нему, и тут в дверной проем забросили сразу две ручных гранаты!
Я едва успел юркнуть в кладовку, прежде чем грохнул сдвоенный взрыв, и осколки впустую посекли каменные стены подвала.
Некстати вспомнились слова альбиноса: «У тебя нет на это времени»; я чертыхнулся и выдернул из тубуса помповый карабин. Сунулся с ним в подвал — и вовремя: на лестнице возникла едва различимая в пыли и дыму фигура полицейского в каске и бронекирасе.
Я выстрелил, метя по ногам. Просто не хотел брать грех на душу, убивая бывшего коллегу. Да и не пробить этим калибром кирасу…
Констебль выронил самозарядную винтовку и повалился на ступени, зажимая ладонями рану в бедре. Я передернул помпу и выстрелил вновь, на этот раз — намеренно выше, из желания отпугнуть остальных. С лестницы загрохотали ответные выстрелы, а потом раненого констебля вытащили на улицу и внутрь влетела очередная пара гранат.
За это время я успел натолкать в магазин карабина патронов, но только высунулся из кладовки после взрыва и сразу спрятался обратно: полицейские выломали с одного из окон доски и просунули в подвал трубу «Льюиса». Загрохотала непрерывная очередь; пули принялись дырявить мебель и высекать осколки из каменных стен.
Под прикрытием пулеметного огня констеблям ничего не стоило забросать меня гранатами, но на глаза вовремя попался деревянный ящик с дымовыми шашками. Не теряя времени, я ухватил увесистый цилиндр, выдернул чеку и зашвырнул его в подвал, а следом отправил еще один.
Комнату в один миг затянула непроницаемо-серая пелена едкого дыма, и, дабы не задохнуться, я сорвал забрызганную чужой кровью накладную бороду, натянул на лицо каучуковую маску и прицепил брезентовый шланг к баллону со сжатым воздухом, молясь про себя, чтобы ирландец не успел израсходовать всю дыхательную смесь.
Мне повезло: баллон пуст не был. Сунув его в повешенный через плечо подсумок, я набрал дымовых шашек и с чемоданчиком убийцы в руках выглянул в приоткрытую дверь. Закрепленные поверх обычных окуляров линзы-светофильтры позволили разглядеть в непроницаемых для обычного взгляда клубах дыма оброненный при падении «Веблей — Фосбери», и, как только грохот «Льюиса» наконец смолк, я подхватил револьвер и со всех ног бросился к выбитому окну напротив входной двери.
Заранее выбросив в палисадник дымовую шашку, я с заваленного осколками битой посуды стола взобрался на широкий подоконник, ударом чемоданчика выломал оставшуюся с внешней стороны доску и выполз в неглубокую каменную нишу. Без промедления выскочил из нее и перепуганным зайцем метнулся в кусты.
Палисадник к этому времени был уже полностью затянут серым едким маревом, но на улице сильный ветер быстро развеивал дым, поэтому я сначала зашвырнул один заряд к выезду со двора, а второй — на дорогу и лишь после этого перевалился через невысокий заборчик и рванул к дому напротив.
В каучуковой маске было душно и жарко, дыхание враз сбилось, а окуляры запотели, но рык порохового движка придал мне прыти. Послышались стук, скрежет и звон, словно водитель броневика из-за плохой видимости врезался в фонарный столб, и сразу вслепую загрохотал пулемет. Не чувствуя под собой ног, я влетел в соседний двор, выхватил из подсумка пару последних дымовых шашек и раскидал их в разные стороны, дабы окончательно запутать преследователей, а сам под прикрытием густой темно-серой пелены добежал до забора, набрал в грудь побольше воздуха и сорвал с головы каучуковую маску. Дыхательный аппарат сунул в чемоданчик убийцы, туда же кинул брезентовые перчатки, а залитое кровью драповое пальто попросту выбросил в кучу мусора.
После этого я перелез через ограду и поспешил прочь, откашливаясь и отплевываясь на бегу.
Ушел! Все же ушел!

Когда четверть часа спустя я добрался до «Жар-птицы», Рамон Миро спокойно сидел за одним из столов и с аппетитом поедал бефстроганов. При звуке распахнувшейся двери он на миг оторвался от тарелки, но сразу вернулся к трапезе.
— Чашку черного кофе, — попросил я официанта, уселся напротив крепыша и задвинул под стол чемоданчик убийцы.
— Вижу, ты не стал дожидаться нас и нашумел? — не скрывая недовольства, произнес Рамон, когда мы остались наедине.
— Вы долго ехали.
— Пробки, — пояснил мой бывший напарник. — Когда мы отыскали дом, там вовсю палили из пулемета. Извини, Лео, но сражаться с полицией мы не подряжались. На всякий случай я решил проверить твою любимую закусочную, увидел реглан и решил подождать. Просто подумал, если вдруг ты унесешь ноги, то непременно вернешься за плащом.
Я кивнул.
Официант выставил передо мной кофе; я пригубил горячий напиток и не ощутил ничего, кроме горечи. Слишком много кофе уже было выпито с утра.
— Сахар и сливки, пожалуйста, — попросил я, а когда официант ушел, потер виски и поинтересовался у Рамона: — И как там?
Крепыш понял меня с полуслова и пожал плечами.
— Не знаю. Мы близко подъезжать не стали. Что ты натворил?
Я налил из принесенного молочника в чашку немного сливок, кинул два куска сахара и принялся сосредоточенно размешивать кофе.
— Поначалу все шло хорошо, — произнес я после долгого молчания. — Но я немного просчитался. Линч работал на Морана…
— На старшего инспектора?! — вскинулся Рамон.
— Тише! — попросил я. — Да, на старшего инспектора Третьего департамента Бастиана Морана. Каким-то образом тот узнал о твоих расспросах и прислал людей зачистить следы. Они даже спрашивать ничего не стали, сразу открыли стрельбу.
— Тебя хотел убить Моран? — Крепыш отодвинул от себя тарелку и поднялся из-за стола. — Серьезно?!
— Сядь! — приказал я. — Сядь и успокойся. С Мораном я разберусь.
Рамон опустился на стул и нервно постучал пальцами по краю столешницы. Не требовалось быть великим физиономистом, чтобы прочитать явственно отразившееся на его лице недоверие. И страх. Охвативший бывшего напарника страх я ощущал без всякого таланта сиятельного.
— И как ты с ним разберешься, Лео? — нахмурился Рамон. — Собираешься его убить?
— Нет, — покачал я головой, намереваясь апеллировать к главному инспектору фон Нальцу. — У меня есть связи.
— У тебя есть связи, так зачем тебе я?
— Тебя я к этому делу больше привлекать не буду, — пообещал я. — Займись профессором Берлигером.
— В смысле?
— Выясни, погиб он при пожаре или нет.
— И если он жив?
— Просто отыщи его. Сам с ним поговорю. Это все.
— А если меня захотят допросить по делу Линча? Я ведь засветился, выспрашивая про него! Что мне говорить полицейским?
Я только плечами пожал.
— Придумай что-нибудь. И не забудь сжечь тот рисунок.
— Хорошо, — кивнул Рамон, достал бумажник и обреченно протянул: — А ведь я просто хотел уехать на Карибы…
— Чтобы там тебя проклял какой-нибудь жрец вуду? — усмехнулся я, поднимаясь из-за стола.
— Ну что у тебя за язык такой, Лео?
— Нормальный язык, — ответил я, снимая с вешалки реглан. — Избавляю тебя от иллюзий.
— Не трудись.
— Как скажешь. Подвезешь меня до Брандта?
— В центр не поеду, — отказался Рамон. — Заторы на дорогах просто чудовищные.
— Тогда катись сразу в «Готлиб Бакхарт», а меня высади у подземки.
— Это можно.
Рамон расплатился за завтрак, получил у официанта бумажный пакет с лепешками для племянника и распахнул входную дверь.
— Идем, Лео, — позвал он меня. — Броневик — в соседнем переулке.
Я подхватил чемоданчик, и мы отправились в путь.

Сначала от беспрестанной тряски на неровной брусчатке меня укачало в броневике, затем я несколько раз проваливался в сон под стук колес подземного поезда. Клевал носом, вздрагивал, пугая окружающих резкими движениями, но через какое-то время все повторялось по новой.
На улицу вышел словно вареный овощ. Голова кружилась, ноги подгибались, сорочка на спине пропиталась от пота. Но хоть не тошнило…
На ступенях станции подземки какой-то бойкий мальчишка попытался всучить мне рекламную листовку, я отмахнулся от него и, едва не сбив тележку торговца газетами, зашагал прочь. На свежем воздухе сознание постепенно прояснилось, и когда я свернул на улицу Яблочкова, то уже окончательно пришел в себя, разве что немного неровно постукивало из-за выпитого кофе сердце.
Зато ощущался прилив сил и совсем расхотелось спать. Это радовало.
Очень радовало.
Неожиданно за спиной раздалось непривычно мягкое урчание порохового движка, и на проезжую часть из переулка выкатилась длинная самоходная коляска с хромированными бочонками фар и затейливой решеткой радиатора. Я потянул из-за пояса револьвер, но в распахнувшуюся дверцу нагнавшего меня экипажа выглянул Уильям Грейс. Сбоку от него неподвижно замерла с закрытыми глазами фрейлина-оракул. Шляпки с вуалью на этот раз на ней не было, и черные волосы свободно ниспадали на плечи; под сиденьем лежали сброшенные с ног туфельки.
— Забирайтесь, Леопольд! — потребовал лейтенант лейб-гвардии. — Да быстрее же! Быстрее!
Я немного поколебался, но все же влез на обтянутое коричневым вельветом сиденье, убрал чемоданчик под ноги и захлопнул за собой дверцу.
Уильям Грейс без промедления постучал в перегородку между пассажирским салоном и водителем, и экипаж тронулся с места, плавно набирая ход. Фрейлина при этом даже не пошевелилась. Оракул, без всякого сомнения, пребывала в глубоком трансе: стискивавшие жемчужную нить пальцы побелели от напряжения, на опущенных веках отражалось движение глазных яблок, медленно-медленно вздымалась обтянутая блузой с глубоким декольте грудь.
— Что-то случилось? — спросил я, гадая, чем вызвано появление неразлучной парочки на этот раз.
— Ты не спал сегодня! — произнес Уильям Грейс таким тоном, словно обвинял в государственной измене.
Впрочем, так оно и было: бодрствовал всю ночь напролет я не вовсе из-за бессонницы, а желая избежать встречи с принцессой Анной.
— Не было времени на сон, — пожал я плечами.
— Бегал от бывших коллег? — усмехнулся лейтенант.
— В смысле?
Уильям Грейс посмотрел на меня с нескрываемым недоумением.
— Леопольд, со вчерашнего вечера ты объявлен в розыск по требованию Третьего департамента! Не знал?
— Нет, — ответил я, весь так и обмирая внутри. — Это какое-то недоразумение. Главный инспектор заверил…
— В экипаж главного инспектора вчера бросили ручную бомбу, — ошарашил меня лейтенант новым заявлением. — Фридрих фон Нальц мертв. Ответственность за покушение взяли на себя анархисты.
— Дьявол! — только и вырвалось у меня. — Кого назначили вместо него?
— Министр юстиции по личной просьбе герцога Логрина поручил временное руководство полицией старшему инспектору Морану.
Я шумно выдохнул и посмотрел на собеседника в упор.
— Это все Моран, — прямо заявил я. — Сукин сын! Он хочет меня убить!
— Зачем это ему?
— Это личное. Вы должны прикрыть меня от него!
Уильям Грейс только посмеялся.
— Мы не станем делать этого, — отрезал он. — Короне не нужен такой скандал. Выпутывайся сам.
— Если меня арестуют…
— Не попадайся!
— Вы должны осадить Морана!
— Нет никаких «мы»! — взорвался Уильям Грейс. — Есть впавшая в кому наследница престола, опальный лейтенант лейб-гвардии и фрейлина-морфинистка! А больше — никого! Остальные… — Лейтенант успокоил дыхание и хрустнул костяшками пальцев. — Занимают выжидательную позицию. И это в лучшем случае. Многие нам откровенно противодействуют.
Я откинулся на мягкую спинку сиденья и выдохнул:
— Драть!
В этот самый момент фрейлина разжала стискивавшие жемчужную нить пальцы, отняла руку от своей груди и положила ее на пах лейтенанта.
— Мой дорогой Вилли, — мягко промурлыкала она, не открывая глаз, — вы, должно быть, все еще сердиты на меня за ту недостающую жемчужину, но прошу — следите за своим языком! У вас в кальсонах не бусины, оторвутся — обратно не пришить!
Длинные тонкие пальцы с ярко-красным маникюром явственно напряглись, лейтенант судорожно сглотнул, и его открытое мужественное лицо сделалось лилово-пунцовым.
— Я учту, — выдохнул он из себя обещание, вжимаясь в спинку сиденья.
Для фрейлины этого оказалось достаточно, она вернула руку себе на грудь, но теперь пальцы не стискивали бусы, а беспрестанно пропускали между собой отдельные жемчужины, словно это были четки.
Уильям Грейс прочистил горло, ослабил воротничок сорочки и, глядя куда-то в сторону, уверил меня:
— Леопольд, после того как вы исполните поручение ее высочества, все переменится к лучшему. Мы сможем защитить вас от полиции, обещаю.
— А ее высочество не может повлиять на регента во сне? — предложил я свой вариант. — Что стоит ей похлопотать за своего родственника?
— Талант ее высочества не всесилен. От него можно закрыться. С герцогом ее высочество отношений не поддерживает.
— Ясно.
Желая обдумать слова собеседника, я отодвинул закрывавшую окно шторку и выглянул наружу. Мы как раз проезжали мимо дома Альберта Брандта, и на глаза попался подозрительного вида тип в штатском, якобы занятый починкой слетевшей велосипедной цепи. А только шпик скрылся из виду, из бокового проезда вывернул сверкавший свежей полировкой самоходный экипаж; он пристроился нам в хвост и покатил следом.
— Это ваши люди? — спросил я, на всякий случай откинув полу пиджака с заткнутого за ремень револьвера.
— Успокойтесь, Леопольд! — шикнул на меня лейтенант. — На всякий случай мы перекрыли улицу с обеих сторон.
Я запахнул пиджак и спросил:
— С чего вы вообще взялись караулить меня здесь?
Фрейлина издала протяжный стон.
— О мужчины! Вечно думаете не о том!
Лейтенант искоса глянул на свою спутницу, слегка отодвинулся от нее к дверце и предложил:
— Переходите к делу.
Но я так быстро закрывать эту тему не собирался.
— Вы ведь не следили за мной, так?
— Какое эталонное занудство! — протянула фрейлина, открывая глаза; сегодня они едва светились и выглядели покрасневшими. — Леопольд, мальчик мой! Вы совершенно правильно рассудили, что пока не уснете, ее высочеству до вас не добраться. Но мозг не может обходиться без отдыха. Вы несколько раз задремали в подземке, и ее высочество сообщила об этом нам. Но это все не важно. Вам стоило задать совсем иной вопрос.
— И какой же?
По ярко накрашенным губам оракула скользнула игривая улыбка, а в ее худом лице проскользнуло нечто лисье, отчего у меня по спине пробежали колючие мурашки.
— Скажи: «Чего вы хотите от меня?» — потребовала фрейлина и, отлипнув от спинки сиденья, подалась вперед. — Ну же! Скажи! Говорить — это так просто!
Я отвел взгляд от глубокого декольте и спросил:
— Что я должен сделать?
— Да ничего особенного, мальчик мой! Вам просто нужно уснуть.
— Уснуть?!
— Проблемы со слухом? — изогнула фрейлина выщипанную бровь. — Да, Леопольд, просто уснуть. Прямо сейчас.
Уильям Грейс с сомнением посмотрел на спутницу и засомневался:
— Это действительно необходимо?
Фрейлина с обреченным вздохом повернулась к нему и напомнила:
— Что я сказала минуту назад о мужском складе ума, Уильям? Вы шутите о женской логике, но вечно задаете глупые и никчемные вопросы, ответ на которые должен быть очевиден даже существам со столь ограниченными интеллектуальными способностями.
— У вас не вышло достучаться до ее высочества?!
— Ваше полное имя Уильям Очевидность Грейс?
Лейтенант поджал губы и отвернулся, а оракул вновь обратилась ко мне:
— Вам придется уснуть, Леопольд.
От меня теперь ничего уже толком не зависело, поэтому я не стал протестовать, а вместо этого со смешком откинулся на спинку сиденья и вытянул ноги.
— Можно попробовать. Правда, я недавно выпил пол-литра кофе, поэтому придется какое-то время подождать.
Но фрейлина ждать не намеревалась и вытащила из ридикюля небольшой стеклянный пузырек, по самую пробку заполненный маленькими серыми таблетками.
— Прямо сейчас, мальчик мой, — это значит прямо сейчас. Это поможет вам уснуть.
— Вы серьезно?
— Мы и так потеряли слишком много времени! — поддержал спутницу Уильям Грейс. — Больше ждать нельзя. И не забывайте: вы дали слово!
— Не упрямьтесь! — очаровательно улыбнулась фрейлина, сворачивая крышку с пузырька. — Будете хорошим мальчиком, и я вас поцелую!
Она вытряхнула себе на ладонь таблетку, протянула ее мне и жестким, не терпящим возражений тоном потребовала:
— Проглотите это, Леопольд. Немедленно!

Часть пятая
Анархист. Демоны и бомбы

1

«Ничто» — странное слово. «Ничто» — это то, чего нет, но разве такое возможно?
Уберите любую вещь — останется пустота, откачайте из лабораторной колбы воздух — получите вакуум. Никакой научный эксперимент не позволит вам получить пресловутое «ничто». Это ведь чисто философское определение, а отнюдь не физическое.
Ничего полезного. Ничего важного. Ничего страшного. Просто нечто, не имеющее для человека значения здесь и сейчас.
Я думал так, пока «ничто» не раскинулось вокруг меня, не поглотило с головой, не растворило в себе.
Мир перестал существовать, исчезли мысли, прахом развеялись желания и устремления. Я был ничем и всем одновременно.
Наверное, такое состояние и называют нирваной.
Затухание, угасание, иссякание, успокоение.
Смерть?
Нет, вовсе нет. Пусть я и не помнил доподлинно, каково это — умирать, но подсознательно ожидал от смерти мимолетной вспышки боли, как от пореза опасной бритвой, и долгого холода могильного льда. Здесь подобного не было и в помине.
Электромагнитным излучением я пронзал эфир, и мне не было ни холодно ни жарко. Чувства остались далеко позади. Там же, где осталось и мое тело, — на заднем сиденье самоходного экипажа, неспешно катившего по узеньким улочкам Старого города.
Таблетка фрейлины оказалась чудо как хороша.

А потом меня ослепило нестерпимое сияние бившего прямо в глаза солнца. Я потянулся прикрыть ладонью глаза и с ужасом осознал, что плаваю в эфире посреди бескрайней космической пустоши. Где-то невероятно далеко горели крупные звезды, но на фоне оранжевого шара солнца с косматой плазменной короной они просто-напросто терялись.
«Сон! — вспомнил я. — Это всего лишь сон!»
И сон, вне всякого сомнения, чужой.
Словно ответ на пробуждение самосознания пространство шелохнулось, и прямо напротив ослепительного шара возник крылатый силуэт. Свет по-прежнему слепил глаза, и деталей было не разобрать, но почему-то показалось, что силуэт этот — женский.
Силой собственного воображения я попытался притушить сияние слишком яркой звезды, а когда из этого ничего не вышло, предпринял попытку сдвинуться от нее в сторону, и вновь нисколько в своих устремлениях не преуспел. Чужое сновидение оказалось невосприимчиво к моим мысленным приказам.
— Кузен! — с укором произнесла принцесса Анна. — Вы разочаровываете меня!
Силой таланта сновидца наследница престола наделила себя ангельским обличьем и потому не испытывала никакого дискомфорта от пребывания в космическом пространстве. А вот меня никак не оставляло ощущение, что стоит только перерезать невидимую нить, как я тотчас рухну вниз и, подобно метеору, сгорю в атмосфере Земли, чей голубовато-зеленый шар плыл прямо под нашими ногами.
— Кузен!
Я вздрогнул от окрика, но сразу взял себя в руки и усмехнулся.
— К чему эти нравоучения, кузина? Говорите, что вам от меня нужно, и покончим с этим!
Крылья ангела плавно колыхнулись, принцесса неуловимым образом приблизилась, но, как и прежде, ее фигура осталась для меня непроницаемо-черным силуэтом, словно дело было вовсе не в бивших ей в спину солнечных лучах.
— Вы отдаете себе отчет, что в моей власти оставить вас здесь навсегда? — прошептала Анна. — Кузен! Вам не укрыться от меня, вы дали слово. Я могу явиться в любой ваш сон и заточить в любую темницу, какую только пожелаю! Продолжите уклоняться от встреч со мной впредь, и я воссоздам самый страшный ваш кошмар, какой только отыщу!
— Ближе к делу!
На меня повеяло лютым гневом, словно дотянулась плазменная корона солнца.
— Кузен, вы не осознаете всей серьезности ситуации!
— Нет! — рявкнул я в ответ. — Это вы перестали различать сон и явь! Если меня убьют, я не выполню ваше поручение! Подумайте об этом! Для сохранения собственной жизни мне пришлось не спать — и я не спал. Надо уметь правильно расставлять приоритеты!
— И на каком месте среди ваших приоритетов стоит данное мне слово?
Я задумался, как ответить, но не слишком долго, дабы еще больше не обострять ситуацию.
— На втором. На первом, как и у любого другого, моя собственная жизнь.
— Как у любого другого! — взъярилась принцесса. — А для меня ваше промедление смерти подобно! Что вы на это скажете, кузен?!
Жутко не хотелось оправдываться, но долгие блуждания по снам не лучшим образом сказались на психическом здоровье наследницы престола, поэтому я постарался хоть как-то сгладить ситуацию.
— Вы сказали: «убей», но не сказали кого.
— Нас прервали, — уже обычным своим тоном произнесла принцесса.
— Что это было, тот огненный дождь?
Лично я подозревал, что всему виной нестабильность психики принцессы или, быть может, подобным образом во сне проявилась проводимая в реальности физиотерапия, но ответ поразил меня до глубины души.
— Не что, а кто.
— Еще один сновидец?!
— Больше чем просто сновидец. Тот, кто спит в нашей крови, в крови сиятельных, — ответила кузина и замолчала, но ненадолго. — Сжигающий столицу дождь снился мне с самого детства, — поведала она после некоторой заминки. — Но тогда это были простые кошмары, а после операции на сердце видения стали неотличимы от реальности. Я жутко устала раз за разом сгорать заживо! Если такова цена моего исцеления, не лучше ли было спокойно прожить отмеренный мне срок?
— Цена исцеления? Что вы имеете в виду? — удивился я, машинально потирая располосованную шрамами грудь.
— Мое сердце заменили твоим, — напомнила принцесса Анна. — Но наши предки пролили слишком много крови падших, на двоих в нас с тобой чересчур много силы. Никому не дано вместить в себе столько.
Слова кузины поставили меня в тупик.
Тот, кто спит в крови?
Что за бред?!
— Не понимаю! — честно признался я.
Принцесса Анна рассмеялась и спросила:
— Знаешь, почему сиятельных отодвинули от всех важных постов, назначив на синекуры в колониях и отдаленных провинциях?
Не было никаких причин скрывать свою осведомленность в этом вопросе, и я спокойно произнес:
— Заговор. Часть сиятельных после смерти императора Климента решила поддержать герцога Аравийского в его притязаниях на престол.
— И это тоже, — подтвердила принцесса. — Но не только. Истинной целью было не допустить возникновения династий сиятельных, не дать собраться всей проклятой крови в одном человеке, пусть и многие поколения спустя. Именно по этой причине на роль моего супруга никогда не рассматривались сиятельные.
В иной обстановке слова кузины лишь рассмешили бы меня своей нелепостью, но сейчас под воздействием неизвестного препарата я воображал себя парящим меж звезд и потому с неожиданным спокойствием поинтересовался:
— И чем это чревато? Что случится, если кто-то соберет в себе слишком много силы?
— Тогда пробудится тот, кто спит, и покарает отступников. Нас всех, все человечество.
Я рассмеялся.
— Удивительные фантазии рождаются у механистов, когда они приходят к выводу о наличии неких высших сил! Надо же было так перекроить на собственный лад предсказание о явлении антихриста!
— Это не фантазия! — резко возразила принцесса. — Что ты знаешь о законах наследственности? О накоплении во внутренних органах человека металлов? О мутации живых организмов под воздействием разного рода излучений? Теории Дарвина, наконец?!
— Пустые слова.
— Отнюдь нет! Я лично читала доклад, где приводилось научное обоснование рождения сверхчеловека при достаточно длительном скрещивании сиятельных, не состоящих в близком родстве.
— Сверхчеловека?
— Механисты! — фыркнула принцесса. — Прячутся от истины за ширмами формулировок. В нашей крови спит проклятие, кузен! Или ты действительно полагаешь, что падшего можно убить, просто вырезав сердце титановым клинком?
— Говорят, будто сила падших несет в себе отпечаток их воли, — нейтрально заметил я, рассчитывая потянуть время. Если до пробуждения принцесса не успеет сообщить имя жертвы, у меня появится как минимум двенадцатичасовая отсрочка.
— Падшие и есть сама сила! Они не умерли, не исчезли без следа, они просто растворились в нас, в сиятельных!
— Кровью падших был залит весь Новый Вавилон, — произнес я тогда, наблюдая за окутанным белесым маревом шариком Земли. — Десятки тысяч людей оказались окроплены ею! Три четверти их скончалось от аггельской чумы в первые месяцы после свержения падших. А сколько впоследствии умерло бездетными? В нынешних сиятельных растворена просто мизерная часть былой силы!
— Все совсем не так, мой дорогой кузен, — возразила принцесса Анна. — Умерли те, кого обожгла отрава и не досталось силы.
— Как так?
— Люди страшились падших, даже когда те лишись всех своих способностей. Они опасались навлечь на себя их предсмертное проклятие, да и титановых клинков в столице было наперечет.
— И что с того?
— Кровь, которой залили Новый Вавилон, была кровью людей! Старая аристократия защищала своих владык до последнего, некоторые гарнизоны и военные части выступили на их стороне. В городе шли бои, но мало кто из падших был убит в тех столкновениях. Их за редким исключением не убивали, а казнили. И на весь город было всего несколько палачей.
Я мысленно кивнул. Площади Нового Вавилона были красными не только в силу природной расцветки гранита, но и по причине намертво въевшейся в этот самый гранит крови падших. Во времена моего детства любой беспризорник назубок знал места казней и за полфранка готов был провести любознательных приезжих по Дворцовой площади, площади императора Климента или мосту Броуна, а за более щедрое вознаграждение — и по не столь известным, но едва ли менее кровавым закуткам Старого города.
— Именно палачи приняли на себя львиную долю силы падших, — продолжила принцесса Анна. — Что-то перепало их помощникам и охранникам, а простым горожанам, которые бесновались на залитых кровью площадях, остались сущие пустяки.
— Но прокляты все были в равной степени, — невесело усмехнулся я.
— Не прокляты, а отравлены, — поправила меня кузина. — Впрочем, речь не об этом. Мой дед забивал падших на Императорской площади, а его брат — в Риверфорте.
Принцесса имела в виду герцога Аравийского, от которого моя бабка понесла маму. Этот факт и породил ее опасения, что на двоих в нас слишком много силы падших.
— Ерунда… — засомневался я, но с ходу опровергнуть это безумное измышление не смог и замолчал, подбирая слова, а потом под ногами вдруг разлилось ослепительное сияние, полностью затмившее собой свет солнца и разметавшее клубившуюся вокруг принцессы тьму.
В своем сновидении кузина вообразила себя крылатой женщиной с нескромно зрелыми формами, но мне не было никакого дела до ее наготы: спину невесть с чего пронзила невыносимая боль. Меж лопаток набух огромный горб, кожа лопнула, и на волю вырвались два ангельских крыла. С легким хлопком они расправились, и брызнувшая с них кровь невесомыми каплями зависла в пространстве.
Я заорал от невыносимой муки, а лучи солнца ударили в распахнувшиеся крылья и толкнули их, как ветер толкает паруса кораблей. Меня закрутило и отбросило прочь, реальность чужого сна прогнулась, и стремительной стрелой я рухнул вниз, прямиком к земле.
— Он пробуждается! — крикнула кузина, падая рядом.
Умело сложив крылья, она первой ворвалась в атмосферу планеты, а я обмер в ожидании жесткого столкновения с воздухом, но вместо удара ощутил лишь лютый жар. В мгновение ока мы с принцессой промчались над континентальной Европой, пересекли пролив и двумя огненными кометами рухнули на Новый Вавилон.
Над самыми крышами домов принцесса распахнула крылья и выровняла полет. Я последовал ее примеру и мимолетом сшиб башенку какого-то замка, но удержался в воздухе и вслед за кузиной пронесся над объятым пламенем городом.
Вместо теней по земле за нами текли реки огня…

Я вздрогнул и очнулся на заднем сиденье самоходного экипажа, который, как и прежде, ехал по извилистым улочкам Старого города.
— Проклятье! — выдохнул я, едва ворочая пересохшим языком. — Вот же дьявол…
А потом взглянул на сиденье напротив и замер с открытым ртом. На меня ясными светлыми глазами сиятельной смотрела хрупкая молодая девушка с кожей столь бледной, словно на нее никогда не падали солнечные лучи.
— Ваше высочество… — опешил я и только после этого сообразил, что не проснулся окончательно, а всего лишь вырвался из одного сна в другой.
— Оставьте эти формальности, кузен! — рассмеялась принцесса Анна. — Не возражаете, если я пока побуду в вашем сне? В моем невыносимо пахнет гарью.
— И серой, — сказал я, уловив знакомый запах, а также вонь горелой плоти и чего-то еще, даже более отвратительного.
— И серой, — подтвердила кузина.
— Зачем это все? К чему прыгать из одного сна в другой, будто блохи — по бродячим собакам?
— У вас богатое воображение, кузен. Наверное, оно и разбудило его…
— Вздор! Это просто засевший в вашем подсознании кошмар! Фобия. Страх. Комплекс. Избавьтесь от него! Избавьтесь — и живите спокойно!
— Сейчас речь не обо мне! — разозлилась кузина, и ее бледные щеки тронул легкий лихорадочный румянец. — Вы дали слово…
— Дал.
— …и должны убить герцога Логрина!
Я должен убить регента? Действительно должен?!
— Вы дали слово! — повторила принцесса.
— Драть! — выдохнул я, обессиленно развалился на сиденье и рванул ставший вдруг слишком тугим ворот сорочки.
Я и в самом деле был обязан выполнить просьбу кузины. Для сиятельных слово не пустой звук. Дай клятву — и окажешься связан этим обязательством навсегда.
Я зажал лицо в руках, помотал головой, потом вскинулся и спросил:
— Зачем вам это?
— Так ли важна причина?
— А сами как думаете? — не сдержался я. — Важна! Разумеется, важна!
Бледное лицо принцессы осталось бесстрастным.
— Вам так нужно ощущать собственную правоту? — с легким оттенком презрения поинтересовалась она. — Герцог — узурпатор. Этого вам недостаточно?
— Это лишь слова!
— Это слова наследницы престола! — выкрикнула кузина, и глаза ее засияли бесцветным огнем. — Мало моего слова?! Действительно?
— Нет, но…
Принцесса не дослушала.
— Ко мне не допускают врачей! — заявила она. — Моих собственных врачей! Назначенные герцогом коновалы ничего не знают об операции на сердце, их задача — поддерживать меня в стабильном состоянии, и не более того. А я не хочу провести следующие полвека в коме! Не желаю!
— Хорошо! — вскинул я перед собой открытые ладони. — Вы подозреваете герцога в измене, но почему не обратитесь напрямую к членам императорского совета?
— Все зашло слишком далеко. Никому нельзя доверять.
— А мне можно?
— Если герцог узнает о вашем существовании, он вас уничтожит. Вам, кузен, я доверять могу.
Я не нашелся что на это ответить, только спросил:
— И на полицию вы тоже влияния не имеете?
Принцесса покачала головой.
— Фон Нальц был хорошим человеком, но теперь герцог назначил на его место кого-то своего. А почему вы спрашиваете?
— Недоразумение, — поморщился я и спросил: — Вы хоть понимаете, что у меня нет ни единого шанса на успех? Мне просто не проникнуть во дворец.
— Вам и не придется этого делать, — ответила принцесса Анна. — Завтра в полдень герцог посетит Императорский монетный двор. Будет согласовывать со смотрителем эскизы памятных монет.
— Информация точная?
— Визит был запланирован еще на прошлой неделе. Мне удалось отыскать информацию об этом в одном из снов его референта.
— А вы не можете забраться в голову регента?
Кузина скривилась.
— Нет, герцог благоразумно не видит снов.
— Как такое может быть?
— Вас интересует название таблеток? — улыбнулась принцесса Анна. — Нет, кузен, они вам не помогут. Только не сиятельному с вашим воображением. Проще сразу пустить пулю в лоб.
— Возможно, так и придется поступить, если покушение провалится.
— Так постарайтесь, чтобы оно не провалилось! — отрезала кузина. — Экипаж герцога не бронирован, узнаете его по гербам на дверцах. Как действовать — решать вам. Только не забывайте, что стоит на кону! Второго шанса не будет! Помогите мне, и я решу все ваши затруднения с полицией.
— Обещаете?
— Они больше не побеспокоят вас.
Я кивнул, распахнул дверцу самоходного экипажа и вывалился в серое мягкое ничто.

2

Мне приходилось засыпать при разных обстоятельствах и при разных обстоятельствах просыпаться, но местонахождение при этом обычно не изменялось. Где лег, там и встал.
А на этот раз я отключился в роскошном салоне самоходного экипажа, а очнулся на каменной набережной под мостом через Ярден. Голову заботливо устроили на трофейном чемоданчике ирландского убийцы, в руку вложили пузырек с чудодейственными таблетками фрейлины.
«Выпей меня!» — гласила надпись на неровно приклеенной к нему бумажке. Почерк был женским.
Захотелось выкинуть пузырек в реку, но я передумал и сунул его в карман. Потом уселся на холодных камнях и прикоснулся к лицу; на пальцах остались следы ярко-красной помады. Фрейлина оказалась человеком слова и свое обещание сдержала.
«Чтоб тебе пусто было!» — беззлобно ругнулся я, вытер щеку носовым платком и вытащил из кармана револьвер. Переломил его, убедился, что все патроны на месте, и спрятал обратно.
В голове звенела пустота, и не знаю, как долго я просидел бы под мостом, но тут с другой его стороны замаячили фигуры констеблей. Пришлось подниматься на ноги и плестись по набережной в противоположном направлении.
К счастью, полицейские мной не заинтересовались.

Кожаный плащ послужил не лучшей защитой от холода, и после сна на камнях тело задеревенело, а из носа текли сопли, поэтому в первом же попавшемся на глаза уличном кафе я заказал бокал горячего глинтвейна. К вину со специями попросил принести пару вафель со взбитыми сливками, а потом взмахом руки подозвал тащившего на плече стопку газет парнишку. Свежий номер «Атлантического телеграфа» обошелся в десять сантимов.
Отпив подогретого вина со специями, я расправил газету и без особого удивления увидел, что вся первая полоса посвящена убийству главного инспектора полиции Фридриха фон Нальца.
Где-то в глубине души шевельнулась мысль о том, каким потрясением это известие стало для его дочери, но воспоминания о былой любви недолго занимали меня. Чем дальше, тем сильнее мое чувство к Елизавете-Марии фон Нальц казалось бесовским наваждением.
Да и о чем тут волноваться? У нее есть муж, с ней все будет хорошо.
А вот у меня… у меня впереди была полная неопределенность, и ничего хорошего ближайшее будущее не сулило даже при самом лучшем раскладе.
Убить регента, подумать только! Кстати… а если подумать?
Я сделал глоток начавшего остывать глинтвейна, с удивительным для последнего времени аппетитом умял хрустящую вафлю и принялся обдумывать слова кузины о притязаниях регента на престол. Как ни хотелось мне получить моральные оправдания для грядущего убийства, никаких аргументов в защиту этого предположения отыскать не получилось.
Хотя разве не в императорской власти карать и миловать по собственному усмотрению? Принцесса Анна высказалась на это счет вполне однозначно.
Дьявол! Уверен — анархиста не беспокоили подобные сомнения, когда он кидал бомбу в экипаж главного инспектора. Просто кинул — и все. А моральные терзания по Достоевскому, «тварь я дрожащая или право имею», — они для тонких и чувствительных натур вроде меня. Вечно сомневаться в своих поступках, даже когда прав, — это ли не изощренная пытка? Любой другой на моем месте с легким сердцем взялся бы исполнить приказ наследницы престола, а я вот терзаюсь!
К дьяволу все это! Анархистам с их фанатичной преданностью идее несказанно легче…
Стоп! Анархистам?
Враз позабыв про головную боль, я в пару глотков допил глинтвейн и, оставив нетронутой вторую вафлю, расплатился по счету. Затем перешел через дорогу и в аптеке напротив купил попавшуюся на глаза жестянку апельсиновых леденцов, а заодно попросил воспользоваться телефоном.
Седовласый старик в строгом сюртуке благодушно кивнул, и я снял трубку, вот только, к величайшему сожалению, Рамона в конторе не оказалось; на звонок ответил один из его многочисленных кузенов.
— Рамона нет, когда вернется — не знаю, — сообщил он. — Что-то передать?
Учитывая возможности Третьего департамента прослушивать разговоры, назначать место по телефону было форменной глупостью, но это не отменяло необходимости срочной встречи с бывшим напарником.
— Пусть ждет меня там, откуда мы в первый раз отправились на поиски Прокруста, — попросил я и добавил: — И приходит один.
— Хорошо, передам, — флегматично ответил мой собеседник и отключился.
Оставалось лишь надеяться, что его при этом не держали на прицеле сыщики Третьего департамента. Хотя если это и ухудшит мое положение, то не слишком сильно: приметы Леопольда Орсо, сиятельного, наверняка уже разосланы во все полицейские участки, а задержание человека в Императорском парке требовало проведения самой настоящей облавы.
Выкручусь.

Императорский парк — зеленый оазис в мертвом царстве камней и железа Нового Вавилона. Впрочем, не такой он уже и зеленый. Из-за постоянного смога и выбросов заводов и фабрик листья покрывал серый налет, они желтели и засыхали. И вместе с тем деревья упрямо цеплялись за жизнь, и даже в самые жаркие и безветренные летние деньки воздух там был не так раскален и задымлен, как на окрестных улочках.
С одного края парк ограничивала железная дорога, с остальных теснили жилые дома, но и самым отъявленным механистам не приходило в голову выступить с инициативой застройки этого куска свободной земли. А если кто-то из рационализаторов и лелеял подобные намерения, то на публичные слушания их благоразумно не выносил.
Не могу сказать, будто я знал Императорский парк как свои пять пальцев, но по старой памяти вполне мог рассчитывать пересечь его и при этом не заплутать на тенистых тропинках. Выбраться же через одну из многочисленных дыр в ограде на противоположной стороне и запрыгнуть в проходящий по железной дороге товарняк и вовсе не составило бы никакого труда.
Я не учел лишь дирижабли. Воздушные корабли с вооруженными мощной оптикой наблюдателями легко могли взять под контроль внешние границы парка и просемафорить в случае обнаружения беглеца с воздуха наземным частям.
Мне пришло это в голову, лишь когда на глаза попался медленно дрейфовавший над городом армейский аэростат с имперским гербом на вертикальном стабилизаторе. Как на грех, день сегодня выдался ясный и ветреный, смог выдуло с улиц, и лишь на фабричной окраине небо оставалось серым от дыма.
Кинув извозчику монету в два франка, я покинул коляску у ворот парка и задумчиво посмотрел в небо. Дирижабль неспешно удалялся к Центральному вокзалу. Это не за мной.
Но исключать подобной вероятности все же было нельзя.
Паранойя?
Я вас умоляю! Для человека, объявленного в розыск по линии Третьего департамента, паранойя — это единственно допустимая форма мышления, которая позволит не угодить за решетку хотя бы в первые несколько часов.
И я не пошел в парк. Полюбовался на кроны деревьев и чугунную решетку, купил на лотке стакан газированной воды, напился и укрылся на боковой улочке, откуда просматривались ворота, возле которых мы с Рамоном встретились в прошлый раз. По пути я остановил чумазого мальчишку и велел ему караулить краснолицего невысокого господина в форменном плаще без нашивок. Согласие мальчишки отправить Рамона в гостиницу, где случилось первое столкновение с оборотнем, обошлось в два франка с четвертью, и мы с пацаном расстались, всецело довольные заключенной сделкой.
Мальчишка убежал дожидаться Рамона, а я отыскал свободную лавочку, уселся на нее и углубился в изучение передовицы о вчерашнем убийстве главного инспектора. Меня интересовали любые детали произошедшего, вытянутые ушлыми газетчиками из знакомых с обстоятельствами дела полицейских.
На ворота парка я при этом поглядывать не забывал, и когда часы пробили половину пятого, приметил шагавшего от ближайшей станции подземки Рамона Миро. Мой посыльный тут же подскочил к нему, выпалил приказ и вприпрыжку припустил прочь — руки ему жгли честно заработанные деньги.
Преследовать пацана никто не стал, но на всякий случай я пару кварталов шел по параллельной улочке вслед за Рамоном, а потом забежал вперед и пропустил бывшего напарника, спрятавшись за тумбой с театральными афишами. И только после этого свистнул и помахал рукой.
— Что за дела? — нахмурился обозленный долгими блужданиями Рамон, но я даже слушать его не стал и затащил в небольшую харчевню с огромной красной розой на вывеске. Харчевня так и называлась — «Роза Дуная».
Посетителей в закусочной в этот час не оказалось, и со спокойным сердцем я прошел в небольшой зал с деревянными столами и потемневшей от времени стойкой бара.
— Бутылку токайского, будьте любезны, — попросил я смуглого черноволосого мужчину, доставая бумажник. — И гуляш. У вас ведь есть гуляш?
Мадьяр смерил меня внимательным взглядом, затем медленно кивнул и ушел на кухню, не произнеся ни слова. А вот Рамон раздражения сдержать не сумел.
— Лео! — прошипел он вне себя от бешенства, нервно раздувая крылья широкого приплюснутого носа. — Какого черта ты творишь?!
Я развалился за столом и улыбнулся:
— Токайское же белое, разве нет? Чего ты кипятишься?
— Да не в вине дело!
— Сядь, — указал я на стул напротив себя, — и послушай, что я тебе скажу. Раз уж ты все равно здесь, глупо будет сейчас развернуться и уйти, разве нет?
Рамон Миро после недолгого колебания уселся за стол.
— Говори, — потребовал он.
— Морана назначили на место фон Нальца. Ты ведь слышал о смерти главного инспектора? Я теперь в розыске. Это если в двух словах.
Вернувшийся с кухни мадьяр начал выставлять на стол тарелки с гуляшом, деревянную доску с хлебом, откупоренную бутылку вина и стаканы, поэтому Рамону пришлось сдержаться. В итоге крепыш подавил приступ гнева и, хрустнув костяшками пальцев, спросил:
— Чего ты хочешь от меня, Лео?
Я наполнил вином стаканы, но сам пить не стал, вместо этого взял ломоть хлеба и зачерпнул гуляша. Тот оказался горячим и острым.
— Лео! — вновь начал закипать Рамон.
— Пей! — указал я на стакан, промокнул губы краешком салфетки и спросил: — Что с профессором Берлигером? Удалось что-нибудь выяснить?
Крепыш пригубил вино, одобрительно кивнул и повернул бутылку этикеткой к себе.
— Берлигер числится пропавшим без вести при пожаре, — сообщил Миро после этого. — До сих пор дожидаются опознания более дюжины тел.
— Ясно, — вздохнул я, но особенно из-за зашедшего в тупик расследования не расстроился. Было бы здорово отыскать профессора целым и невредимым, да только это могло подождать, а вот задвинуть в долгий ящик поручение принцессы не имелось никакой возможности.
— Ты только за этим просил меня прийти? — напомнил о себе Рамон, наполняя опустевший стакан.
— А? Нет, не за этим, — покачал я головой и отодвинул от себя пустую тарелку. Удивительно, но порция сытного кушанья нисколько не притупила голод. Есть хотелось по-прежнему сильно. — Ты гуляш будешь?
Крепыш странно посмотрел на меня и молча передвинул через стол собственную тарелку. Я, в свою очередь, переставил ему стакан с вином и вновь принялся за еду.
Уж даже и не помню, когда в последний раз на меня нападал такой аппетит!
Рамон приложился к стакану, затем промокнул салфеткой губы и демонстративно выложил перед собой карманные часы.
— Да-да! — покивал я. — Время — деньги!
— И немалые.
— К делу так к делу! Раньше на Слесарке можно было купить что угодно, имелись бы нужные связи. Это по-прежнему так?
— Что тебе нужно?
— Адская машина.
— Бомба? — округлил глаза Рамон. — Тебе нужна бомба?!
— Тише! — шикнул я на него. — Не так громко! Сможешь достать?
— Могу предложить гранаты.
Я покачал головой.
— Армейское оружие не подойдет. Как пишут в газетах, в экипаж главного инспектора бросили самодельную бомбу.
Рамон Миро шумно выдохнул, выпил вина и забарабанил пальцами по краю стола.
— Только не говори, что хочешь заняться этим делом. Это не наш уровень, Лео. Лучше даже не лезь.
— Я не занимаюсь этим делом и не собираюсь привлекать к нему тебя, — честно признался я, а дальше уже не произнес ни слова правды. — Мне просто нужно кое-кого… припугнуть. Если подумают на анархистов, это будет идеальный вариант.
Отвертеться от убийства герцога Логрина у меня не было никакой возможности в любом случае, поэтому я решил сделать все, чтобы пустить следствие по ложному следу. Принцесса обещала решить проблемы с полицией, но не стоит слишком сильно полагаться на человека, не приходящего в сознание уже второй месяц кряду.
Рамон внимательно посмотрел на меня, словно видел все уловки насквозь, и тяжело вздохнул.
— Хорошо! — Он решительно мотнул головой и пригладил короткий ежик жестких черных волос. — Я помогу.
— На примете имеется кто-то конкретный?
— Один человек должен мне услугу, но тебе придется ему заплатить.
— Бомба нужна завтра к десяти утра, — предупредил я.
— Серьезно?! — охнул крепыш. — Лео, это же не в бакалейную лавку сходить!
— Завтра к десяти.
— Сделаю, что смогу.
Рамон поднялся из-за стола, в несколько глотков осушил мой стакан и, предупредив: «Звони с утра», — вышел за дверь.
Я доел гуляш, попросил запаковать в оберточную бумагу кральку салями и бутылку сливовицы, после чего сунул их в чемоданчик, расплатился и покинул харчевню.
Шел шестой час, и понемногу в город начинали прокрадываться ранние осенние сумерки. Ветер сменил свежесть на откровенную прохладу; я надел фуражку, поднял воротник реглана и зашагал к ближайшей станции подземки. Спустился и покатил на противоположный конец города — в район порта. Та округа была знакома мне не слишком хорошо, поэтому требовалось осмотреться на месте.
Ежась от порывов прохладного ветра, гнавшего по мутной воде высокую рябь, я какое-то время постоял на обзорной площадке, разглядывая пароходы и терявшийся в дымной пелене противоположный берег, потом с тяжелым вздохом двинулся дальше.
Тянувшаяся вдоль реки улица оказалась запружена повозками, а вот на пешеходной части набережной горожан было немного; за все время пути навстречу попалось лишь несколько спешивших по делам прохожих, да еще запускали бумажного змея двое мальчишек, и с откровенной ленцой подметал тротуар бородатый дворник.
Вскоре из-за излучины реки показался небольшой островок, полностью занятый высоким мрачным строением с узкими прорезями зарешеченных бойниц, мощной кладкой каменных стен, острыми пиками на парапете плоской крыши и укрепленными пулеметными гнездами башен. Прожектора на угловых вышках еще не горели, лишь время от времени блистали яркими солнечными бликами стволы винтовок дежуривших там караульных.
С берегом Риверфорт, где последние полвека располагался Императорский монетный двор, соединяла дуга старинного моста, но пользовались им нечасто; обычно сообщение с внешним миром велось через пристань, расположенную с противоположной стороны острова-форта.
Оценив изгиб моста, уклон тротуара и ширину набережной, я платочком вытер покрывшийся испариной лоб и двинулся дальше. Простреленное бедро ныло все сильнее, но я не поленился пройти пару кварталов, прежде чем свернуть с набережной и двинуться в обратный путь по параллельной улочке. Здесь меня интересовали проходные дворы многоквартирных домов с крытыми черепицей островерхими крышами, закопченными трубами и слуховыми оконцами. А в особенности — застроенный сараями пустырь между двумя особняками, как раз напротив въезда на монетный двор.
На первый взгляд затеряться в округе после броска бомбы представлялось делом нехитрым, карты могли спутать лишь местные обитатели. На лавочках в тенистых двориках сидели седовласые старушки, пили пиво за столиками пришедшие с работы мужички, гоняла по дороге набитый тряпками мяч пацанва, копошились в наваленной у забора куче мусора ребята помладше.
Но это вечером. А в полдень?
Ответа на этот вопрос у меня не было.

3

Где провести ночь человеку, которому некуда идти? Снять номер в гостинице или же до самого утра слоняться по пустынным улицам?
Опыт работы в сыскной полиции подсказывал, что поступать подобным образом весьма опрометчиво. Мои приметы, вне всякого сомнения, уже доведены до всех детективов крупных отелей, а по небольшим гостиницам наверняка пройдутся сыщики в штатском. Да и оказаться задержанным за подозрительное блуждание по ночному городу мне нисколько не хотелось.
Центральный вокзал? Его будут шерстить в первую очередь, ничего не стоит нарваться там сегодня на полицейскую облаву.
Столица все сильнее погружалась в сумерки. Где-то зажигали газовые фонари, где-то включалось электрическое освещение, и начинали сиять ярким светом витрины и вывески. От их блеска заломило глаза и захотелось нацепить на нос темные очки, но я сдержался. Пристрастие к черным окулярам наверняка фигурировало во всех списках моих особых примет.
Приняв заинтересованный вид, я встал у тумбы с театральными афишами, но все мысли были заняты исключительно тем, где провести эту ночь. Забираться в какой-нибудь заброшенный дом или пытаться найти приют на пыльном чердаке откровенно не хотелось.
В этот момент с соседней улицы вывернул полицейский броневик и под размеренный стрекот движка неспешно покатил вдоль обочины, а стоявший на подножке констебль принялся высвечивать поворотной фарой лица прохожих.
На миг я замер на месте, но сразу сбросил оцепенение и зашагал по тротуару, лихорадочно высматривая боковые проходы. Так и подмывало ускорить шаг, но мой маневр и без того привлек внимание полицейских, и, если начну суетиться, они точно решат задержать подозрительного гражданина для выяснения личности.
Как назло, с моей стороны улицы дома были выстроены впритык друг к другу, а редкие проемы между стенами закрывали высокие решетки. Пороховой движок тарахтел за спиной все отчетливей, и тогда я с уверенностью добропорядочного горожанина перешел через дорогу прямо перед носом броневика. Задерживаться на улице не стал и с ходу юркнул в развлекательное заведение с характерным названием «Синема».
На входе пришлось заплатить за билет, а потом еще под звуки приглушенной мелодии тапера дожидаться начала очередного сеанса в прокуренном вестибюле. Иного способа покинуть заведение через черный ход, кроме как пройти через зал, не оказалось.
Когда минут через пять объявили новый сеанс, я намеренно не стал торопиться, дабы в темноте незаметно проскользнуть прямиком на выход, но неожиданно для самого себя заинтересовался титрами и опустился на крайнее сиденье предпоследнего ряда. Фильм назывался La momie, и, что интересно, он был цветным. Раскрашенным вручную, полагаю.
История только начала разворачиваться, когда позади вдруг зашуршала зажженная спичка, мелькнул отблеск огонька, запахло табаком.
— Жалкое зрелище! — с нескрываемым осуждением произнес знакомый голос. — Силой воображения ты способен создавать в голове целые миры, а сидишь и пялишься на эти раскрашенные картинки. Малыш, ты разочаровываешь меня.
Альбинос выдохнул к потолку густую струю вонючего дыма, и на экране замелькали тени. Зрители зашумели и начали оборачиваться; контролер злым шепотом потребовал потушить сигарету.
Зверь к этому моменту уже растворился в темноте, и я спокойно продемонстрировал пустые ладони, но настроение оказалось испорчено безвозвратно. Досматривать фильм я не стал, прошел к двери черного хода и выскользнул на улицу. Узким темным проходом вернулся на бульвар, по выработанной за годы службы привычке выровнял козырек фуражки и вдруг замер на месте, буквально обратившись в соляной столб.
Из подкатившей к синематографу кареты выскочило четверо крепких парней в штатском с револьверами и электрическими фонарями в руках. Они забежали внутрь, а оставшийся на козлах возница устроил на коленях четырехствольную лупару.
Я резко развернулся и зашагал прочь. На ходу переложил чемоданчик в левую руку, а правую сунул в карман реглана с револьвером. Но обошлось. Меня укрыла темнота вечерних улочек.
Пару минут спустя я запрыгнул на заднюю площадку запоздалого паровика и покатил на Дюрер-плац, а оттуда уже пешком двинулся к возвышавшейся неподалеку Кальварии. Окруженный со всех сторон городом холм был застроен лишь частично; за высокими заборами прятались от нескромных взглядов особняки вышедших в отставку армейских офицеров, дипломатов и министерских чиновников.
Шагая по обвивавшей склон холма дороге, я не забывал внимательно поглядывать по сторонам, но особого беспокойства не испытывал, резонно полагая, что сыщикам и в голову не придет устроить здесь засаду. Фамильная усадьба ушла с молотка, и никто не мог знать, что именно я выкупил ее через подставных лиц.
На мосту через овраг с ручьем я уловил привычное ворчание в сгустившемся снизу мраке, прошел еще метров сто и увидел знакомые ворота с карантинным знаком аггельской чумы, ныне окончательно выцветшим и облупившимся. Мертвые деревья сада давно повалил ветер, а от трехэтажного особняка остался лишь фундамент, но я все же перебрался через ограду и зашагал в обход развалин напрямик через заросшие высокой травой газоны.
Провалившийся подвал особняка показался темной могилой, и в ту сторону не хотелось даже смотреть, да я и не стал. Просто постоял несколько минут у одного надгробия, затем перешел к другому, а потом выбрался за ограду и продолжил путь на вершину, где, запрокинув голову, уставился на венчавшую холм железную башню. Было в гигантской вышке никак не меньше двухсот метров, и, по слухам, именно она вдохновила небезызвестного Гюстава Эйфеля на постройку еще более грандиозного сооружения в Париже.
На моих глазах с ясного неба сорвался ослепительно-яркий росчерк молнии, и сразу дрогнула под ногами земля, а по округе разнесся оглушительный хлопок грома.
Я улыбнулся башне будто старому другу — да так оно и было! — и отправился на смотровую площадку, с которой открывался просто удивительный вид на вечерний город. Новый Вавилон уже полностью утонул в густых сумерках; центральные улицы сияли нервным блеском электрических ламп и мягким мерцанием газовых фонарей, но чем дальше, тем чаще попадались на глаза черные прорехи спящих кварталов. На шпилях башен горели сигнальные огни, такие же огоньки в небе помаргивали, отмечая движение многочисленных дирижаблей.
Смотровая площадка оказалась сильно замусорена, смотритель ржавого железного монстра заглядывал сюда лишь время от времени, а всем остальным не было до грязи никакого дела. Я застелил каменную скамью прихваченной с собой газеткой, уселся на нее, давая отдых усталым ногам, затем раскрыл чемоданчик и достал кральку салями. Нарезал колбасу перочинным ножиком, задумчиво взвесил в руке бутылку сливовицы, но от употребления алкоголя решил воздержаться.
Мне было это просто не нужно.
Посматривая на город с высоты холма, я взял кусочек салями и принялся задумчиво его жевать.
Когда послышался мерзкий стеклянный скрип, я не повел даже ухом. Невесть откуда взявшийся Зверь сграбастал бутылку сливовицы, воткнул страшенный коготь в пробку и легко выдернул ее из горлышка.
— Не возражаешь? — усмехнулся он, сверкнув своим жутким оскалом.
— Пей, — разрешил я. — Так и думал, что ты на огонек заглянешь.
— Становлюсь предсказуемым?
— Вообще — да.
Зверь надулся и отодвинулся от меня подальше. Я этому лишь порадовался: белая кожа альбиноса словно светилась изнутри, и от столь близкого присутствия вымышленного друга заломило зубы. Сила падшего переполняла Зверя, растворяя и меняя его телесную оболочку, она грозила в любой момент выплеснуться наружу и захлестнуть меня с головой.
Альбинос запрокинул бутылку и надолго приложился к горлышку, затем довольно крякнул и вытер широкую пасть тыльной стороной ладони. С исцарапанной бутылкой он отошел к самому краю обрыва, и сразу послышалось размеренное журчание.
— Отрадно осознавать, что есть в этой жизни нечто незыблемое и неизменное, — отметил я, когда альбинос вернулся обратно.
— Умничаешь, Лео! — укорил меня Зверь, помолчал и добавил: — Не будь ханжой!
— Как скажешь, — усмехнулся я и принялся вытирать носовым платком жирные от салями пальцы. Есть почему-то расхотелось.
Альбинос подцепил когтем кусочек колбасы, отправил его в рот и отвернулся к городу. Над головой сверкнула молния, скамья заметно вздрогнула, раскатисто прогрохотал гром. Почудился запах озона, а белые волосы Зверя встали дыбом, будто иглы дикобраза.
— Как думаешь, когда все пошло наперекосяк? — спросил я вымышленного друга, прекрасно осознавая, что задаю вопрос самому себе.
Зверь приложился к бутылке и покрутил когтистым пальцем у виска.
— С дуба рухнул? Лео, у тебя все хорошо!
— Серьезно?
— Драть, малыш! Сколько тебе лет?
— Двадцать два.
— Вот именно! — наставил альбинос на меня указательный палец, глотнул сливовицы, рыгнул и продолжил: — Тебе двадцать два года, а ты все еще жив. Не все могут похвастаться тем же. Знаешь, сколько гибнет до совершеннолетия, угодив под паровик, утонув или записавшись по дурости в колониальные войска? Да просто умерев от голода или замерзнув насмерть, в конце концов! Имя им — легион. Так что не жалей себя. Тебе вырезали сердце…
— Дважды…
Зверь кивнул.
— Тебе дважды вырезали сердце, а ты до сих пор жив! Да и тебе ли бояться смерти? Ты связан с суккубом и наперед знаешь, что именно ждет тебя в загробном царстве! Вечность боли. Драть! Целая вечность! Лео, да ты воистину бессмертен!
— Утешил…
— Но зато никто не наложит лапу на твою душу, пока ты жив.
Я досадливо поморщился.
— Меня больше беспокоит сохранность телесной оболочки.
— Так плюнь на все и беги.
— Не могу.
Зверь достал заткнутый за пояс кухонный нож и поковырял его кончиком меж неровных зубов, вычищая застрявший там кусочек колбасной оболочки.
— Нравится ощущать себя цепным псом императрицы? — спросил он с издевкой.
— Не в этом дело.
— Именно в этом, — уверил меня альбинос. — Ты полагаешь себя недооцененным. Думаешь, если справишься с заданием, тебя впустят с улицы в дом, позволят погреться у очага, накормят, напоят и уложат спать в тепленькую постельку?
— О чем ты говоришь?!
— Думаешь-думаешь! И ты прав, они действительно пустят тебя в дом, погладят по головке и уложат спать. Только ты уже не проснешься. Никогда! Семейка Хулиганов — милые шалунишки по сравнению с твоей родней!
— Принцесса странная, — согласился я. — Боится, что у нее в крови растворена сущность падшего и однажды тот может проснуться.
Альбинос достал сигару и раскурил ее, затем искоса глянул на меня и ухмыльнулся.
— Даже не знаю, Лео, насколько это нормально — обсуждать странности кузины с собственным вымышленным другом.
— Иди ты! — ругнулся я, впрочем, совершенно беззлобно.
Зверь в ответ лишь закудахтал от смеха.
— Выше нос! Ты самый везучий человек, которого я только знаю! — объявил он, встряхнув головой. — Шизофреник с раздвоением личности, который умудрился выпихнуть мистера Хайда в вымышленное тело, чтобы самому остаться с чистенькими руками!
— Все не так!
— Так! — рыкнул Зверь, и его глаза засверкали в ночи куда ярче огонька зажатой меж зубов сигары. — Имей смелость признаться в этом хотя бы самому себе!
— Сгинь! — огрызнулся я.
Зверь расхохотался, но я вовсе не собирался оставлять за ним последнее слово.
— Кстати, почему тебя не слышал тот ирландец в подвале?
— Такое случается, малыш, когда человек разговаривает сам с собой.
Я не стал ввязываться в бессмысленный спор с альбиносом, достал из кармана жестянку с леденцами и сунул один из них в рот. Покатал его между небом и языком, вздохнул и выплюнул в траву. Сладкого не хотелось.
Но это мне. Зверь моментально сграбастал банку, всыпал все леденцы разом в свою широченную пасть и захрустел ими, словно засахаренными орехами.
— Мой тебе совет, Лео, — проговорил он, нечетко выговаривая слова, — начинай делать то, что умеешь лучше всего.
— И что же это?
— Бояться, малыш! Драть! Разумеется, бояться!
Я ничего не ответил, да Зверь на ответ и не рассчитывал. Мощным замахом он отправил пустую бутылку куда-то в ночь и зашагал к башне на вершине холма. Я с интересом проследил за ним взглядом, но все оказалось до обидного банально. Альбинос попросту решил помочиться на одну из опор железной вышки.
Над головой вновь сверкнула молния, и сразу между башней и темной фигурой сыпанула искрами электрическая дуга.
— Драть, тряхнуло! — донеслось оттуда мгновение спустя. — Драть, вот это разряд! А-ха-ха!
Я сплюнул под ноги и отвернулся к окутанному ночью городу. Сейчас хотелось просто посидеть в тишине.

4

Рассвет застал меня спускающимся с вершины Кальварии. Я как раз шел по мостику через овраг, когда над горизонтом вспухло тусклое из-за туманной дымки солнце и принялось нахально светить прямо в глаза. Ниже еще лежала густая тень, и какое-то время мы с утренним светилом играли в догонялки: я ускользал от его лучей, спускаясь по склону, а настырный желтый карлик поднимался все выше и выше, никак не желая признавать своего поражения.
Тогда я сжульничал и сбежал от него в подземку.
В столь раннее время ничего еще толком в городе не работало, но площадь императора Климента славилась своими роскошными кафе и магазинами, и там мне без особого труда удалось отыскать открытое бистро с дорогущим кофе и недоступными для простых смертных пирожными.
После бессонной ночи на Кальварии, где на жесткой скамье удалось прикорнуть всего лишь на пару часов, меня мучила зевота и слипались глаза. Чашка черного крепкого кофе в полной мере ситуацию исправить не смогла, но в голове немного прояснилось. Да и перспективы пережить этот день перестали пугать своей неопределенностью. Прорвусь.
Впечатленный немалым даже по местным меркам размером чаевых бармен не стал отказывать щедрому посетителю в телефонном звонке, и я воспользовался стоявшим на стойке аппаратом. Первым делом попросил телефонистку соединить меня с резиденцией маркиза Монтегю и велел снявшей трубку горничной пригласить к телефону молодую госпожу.
— Как вас представить? — поинтересовалась служанка.
— Скажите, звонит Лев, — представился я своим новым именем.
На несколько минут в трубке воцарилась перемежаемая шорохом помех тишина, а затем послышался звонкий девичий голос, заглушить тревогу в котором не смогло даже плохое качество связи:
— Лео, это ты? Лео, что происходит?!
— А что происходит? — обмер я.
— Вчера позвонила Мари, она сказала, тебя разыскивала полиция!
— Так и есть, — подтвердил я, старательно удерживая на лице беспечную улыбку. — Я тебе рассказывал, с чем это связано.
— О-о-о! — протянула Лилиана. — Все плохо?
— Все будет хорошо. Просто поживи какое-то время у родителей. Я буду звонить.
— Скажи, где ты, я приеду!
— Лили… — вздохнул я. — Я ношусь по городу, как Белый Кролик! Столько всего надо сделать, а я опаздываю всюду на день или два. Позвоню тебе вечером, хорошо?
— Обещаешь?
— Обещаю. Только верь в меня, хорошо?
— Я тебя люблю, Лео!
— Я тоже тебя люблю, Лили.
С печальным вздохом я прервал звонок и позвонил в контору Рамона Миро. Этот разговор вышел куда более деловым и лаконичным.
— Достал? — спросил я бывшего напарника.
— Достал, — подтвердил тот. — Встретимся через два часа на моем последнем месте работы. Успеешь добраться?
— Успею.
Я опустил трубку на рычажки, поблагодарил бармена и вышел на улицу, не забыв прихватить стоявший в ногах чемоданчик. С площади уходить не стал и легкой походкой беспечного гуляки зашагал к громаде «Бенджамина Франклина». Но направлялся я вовсе не в отель, меня привлекло выставленное неподалеку ограждение. На красноватой гранитной мостовой там чернели пятна копоти и потеки машинного масла. Осколки ветрового стекла и кровь, если она была, уже убрали.
Ткнув носком ботинка попавшийся под ногу обломок какой-то шестерни, я остановился и огляделся по сторонам, оценивая возможные пути отхода анархиста, метнувшего бомбу в экипаж главного инспектора. Насколько удалось выяснить из газетной передовицы, охранники слишком поздно открыли огонь по беглецу, и тому удалось скрыться в соседнем переулке. Немногочисленные очевидцы утверждали, что оттуда бомбист укатил на велосипеде.
Ничего полезного осмотр вчерашнего места преступления не дал; я опустил пониже на лоб козырек фуражки и зашагал прочь, но тут на глаза попался упитанный дядечка в сером плаще, который отпирал дверь кондитерской с затейливой надписью: «Императорское бланманже» на вывеске. Вслед за ним я прошел в торговый зал и задумчиво оглядел заставленную разнообразными сладостями витрину.
Леденцов не хотелось. Хотелось шоколада, но здесь его не было и, по понятным причинам, быть не могло.
Пока я определялся с выбором, приказчик сменил плащ на белоснежный халат и горестно вздохнул:
— Я ничего не видел! И уже сказал вчера об этом вашим коллегам!
Он явно принял меня за полицейского, и я его в этом заблуждении разубеждать не стал, только усмехнулся:
— Мой вам совет: никогда не говорите, будто ничего не видели. Звучит очень подозрительно.
Затем я попросил взвесить двести граммов сливочных ирисок, расплатился и покинул кондитерскую, оставив приказчика окончательно сбитым с толку.
Ирис оказался очень даже неплох. Размеренно работая челюстями, я принялся закидывать в рот одну конфету за другой и вдруг понял, что именно этого мне сейчас и не хватало. Леденцы представлялись чем-то излишне утонченным и рафинированным; хотелось действовать более решительно, нежели просто катать комок расплавленного сахара языком по нёбу.
Мною овладело лихорадочное оживление. Взбодренный кофеином и взбудораженный грядущей акцией мозг заставлял надпочечники выбрасывать в кровь просто невероятное количество адреналина, и от этого меня начало явственно лихорадить.
Дьявол! Неужто и в самом деле пришлась по вкусу роль цепного пса будущей императрицы?!
Думать так не хотелось; я мысленно обматерил альбиноса и вытащил из бумажного пакета очередную конфету. Вязкий ирис позволил если не полностью побороть волнение, то хоть немного успокоиться, поэтому в подземку я спустился уже решительным и собранным.
Поехал в порт.
На одной из тамошних барахолок я приобрел карманный хронометр с секундомером и детскую коляску с откидным верхом, которую после не слишком долгого торга выкупил за смешную сумму в четыре с половиной франка. Покладистость жуликоватого продавца объяснялась просто: несмотря на презентабельный внешний вид, коляска была изрядно побита жизнью, а ее колеса не только жутко скрипели, но и частенько заедали.
И если визг ни на что особо не влиял, то последнее обстоятельство не устраивало совершенно. Пришлось купить заодно масленку, ветошь и напильник, а затем откатить свое новое приобретение в глухой закоулок поблизости и привести втулки колес в пригодное для использования состояние.
Протерев коляску и руки ветошью, я натянул брезентовые перчатки и отправился на набережную. Прошелся мимо Риверфорта вверх по течению реки, немного постоял на обзорной площадке у парапета и двинулся в обратный путь. Тротуар там шел под уклон и, когда я отпустил ручку, коляска, подпрыгивая и трясясь на неровной мостовой, покатилась к мосту сама собой.
Я не стал ее останавливать, просто пошел рядом и лишь у выезда на дорогу ухватился за ручку и придержал, не дав соскочить на проезжую часть. От ближайшего фонарного столба до моста коляска катилась ровно двенадцать секунд. Узнаю, как быстро проезжает мост самоходный экипаж, — и дело в шляпе.
Пусть я больше и не чувствовал чужих страхов, да только не требовалось обладать талантом сиятельного, чтобы знать наперед реакцию водителя, когда он поднимется на изгиб моста и увидит выкатившуюся на дорогу детскую коляску. Сомнений быть не могло — водитель ударит по тормозам. Но сразу экипаж не остановится, инерция заставит его продолжить движение, и тогда в игру вступлю я, цепной пес императрицы…
Тьфу, чтоб этого выродка беловолосого разорвало! Вот ведь привязалось!
Коляску я спрятал в кустах неподалеку от Риверфорта и отправился на встречу с Рамоном в надежде, что вездесущие мальчишки не успеют отыскать ее за время моего недолгого отсутствия. Но даже если отыщут — ничего страшного: ближайший блошиный рынок располагался всего в пяти минутах ходьбы, сумею отыскать замену и вернуться.
Конечно, опасно столь откровенно светиться вблизи места преступления, но, если все выгорит, принцесса найдет способ направить следствие в нужном направлении, главное, не оставить против себя железных улик. В случае же неудачи о полицейском преследовании волноваться и вовсе не будет никакой нужды.

С Рамоном мы условились встретиться не у Ньютон-Маркта, как это могло показаться из разговора, а на угольных складах, где он успел недолго поработать сторожем сразу после увольнения из полиции метрополии. Комплекс обнесенных забором приземистых пакгаузов располагался посреди черного от угольной пыли пустыря на задворках котельной, между красильной мастерской и бараками, предназначенными на снос.
Именно оттуда я и зашел, внимательно поглядывая по сторонам. Никакой подозрительной активности в округе не наблюдалось, лишь катили по разбитой дороге к главным воротам подводы с углем, и, отбросив излишнюю подозрительность, я зашагал к складу, где мы с Рамоном некогда укрывали угнанный мной у заговорщиков-сиятельных броневик с оружием.
Я не ошибся — самоходный экипаж Рамона, весь в потеках засохшей грязи, обнаружился именно там. Сидевший за рулем Тито наблюдал за дорогой и что-то тихонько напевал себе под нос, барабаня в такт мелодии пальцами по баранке. При моем появлении он выглянул в открытую дверцу и указал на пакгауз.
— Дядя Рамон внутри! — сообщил паренек, придержав рукой едва не выпавший из кабины карабин.
Похрустывая крупной угольной крошкой, я подошел к приоткрытым створкам ворот и заглянул внутрь. Посреди пакгауза замерла громада парового грузовика, в дальнем углу приткнулся широкий стол, а все остальное пространство оказалось заставлено штабелями деревянных ящиков, без всякого сомнения — оружейных.
Это мог определить с первого взгляда даже полный профан, да и разложенный на столе пулемет Максима говорил сам за себя. Рамон с кузеном, оба без пиджаков и с засученными рукавами сорочек, как раз заканчивали собирать его после очистки от заводской смазки.
— Собираешься устроить переворот? — пошутил я и вдруг обратил внимание на знакомую маркировку одного из ящиков. — Дьявол, Рамон! Ты же обещал!
— Что такое? — удивился крепыш.
— «Штейр-Хан»! — обвинительно указал я на оружейный короб. — Ты сказал, что избавился от пистолетов!
— Я солгал, — спокойно признал Рамон Миро, кинув под ноги промасленную ветошь. — Пойми, Лео, пистолетов было слишком много, чтобы вот так запросто от них избавляться. И не волнуйся, они нигде не засветятся! Все это оружие, — обвел он рукой ящики, — мы заберем с собой на Карибы.
— Мы?
— Мой отряд.
— Решил принять предложение?
— Решил. И, сам понимаешь, пистолеты с титановым кожухом затвора там придутся как нельзя более кстати.
Я кивнул, соглашаясь с этими словами. Колдуны ацтеков и жрецы вуду могли своей магией повлиять на работу оружия, но титан служил неплохой защитой от инфернального воздействия малефиков. Наука сильнее магии — все так.
Поэтому скандала я устраивать не стал, только вздохнул и поинтересовался:
— А что с пулеметом?
— Купили по случаю, теперь проверяем, — объяснил Рамон и спросил: — Мой револьвер у тебя?
— Да, — ответил я, вытащил из кармана «Веблей — Фосбери» и протянул его приятелю. — Дашь что-нибудь взамен?
— Выбирай!
Я выбрал «Штейр-Хан». Заодно отложил на стол поясную кобуру, несколько обойм и две пачки патронов. На первое время этого должно было хватить.
— С тебя пятьсот франков, — объявил Рамон. — И обещанные семь тысяч за охрану.
Я вытащил из внутреннего кармана пиджака чековую книжку и спросил:
— Перо есть?
Крепыш закатил глаза.
— Собираешься выписать чек, Лео? Серьезно?
— По прошлому чеку ты получил деньги без проблем, так?
Рамон Миро выдохнул беззвучное проклятие, охлопал себя по карманам и протянул автоматическую ручку с золотым пером. Я выписал чек на семь с половиной тысяч франков, помахал им в воздухе, давая подсохнуть чернилам, и передал листок бывшему напарнику.
— Все верно?
— Ручку верни, — потребовал Рамон.
— Что с бомбой?
Вместо ответа крепыш выставил на стол пузатый кожаный саквояж; я щелкнул замками и обнаружил внутри железную коробку с криво приваренной ручкой и боковым рычагом.
— Корпус намагничен, к полицейским броневикам цепляется намертво. Сам проверял. Задержка взрыва — пять секунд. Детонатор электрический, все точно как в аптеке.
— Электрическая банка не разряжена? — уточнил я, вынимая увесистую адскую машину из саквояжа.
— Там динамо-машина, — пояснил Рамон. — Учти, рычаг прокручивается с усилием. Тротила внутри немало, поэтому аккуратней.
Я на всякий случай уточнил:
— Насколько ты уверен в продавце?
Миро развел руками.
— Настолько, насколько можно быть вообще уверенным в подобной публике.
— Ну, будем надеяться… — пробормотал я и переложил бомбу в собственный чемоданчик. Тот едва закрылся.
— Кстати! — прищелкнул вдруг пальцами Рамон Миро. — Ты не единственный русский, которому понадобилась взрывчатка. Кто-то приходил к продавцу за день до нас. Только его интересовал динамит.
— Да и черт с ним, — отмахнулся я. — Клиенты твоего поставщика меня не волнуют, меня волнует качество его товара.
— Возьми гранаты, — предложил крепыш. — Есть с зажигательным зарядом из белого фосфора. Заказал партию у твоего приятеля Дьяка на всякий случай…
Предложение было заманчивым, но с некоторой долей сожаления от него пришлось отказаться. Анархисты никогда раньше не применяли подобных гранат, а я твердо намеревался ни на шаг не отступать от их образа действий. Ни один след не должен был привести ко мне.
— Нет, больше ничего не надо, — покачал я головой, взял чемоданчик и направился на выход, а уже в воротах обернулся и спросил: — По Берлигеру ничего нового?
— Ничего, — односложно ответил Рамон.
— Ищи его, — потребовал я и достал карманный хронометр. — У тебя часы точно идут? Который сейчас час?
— Семнадцать минут одиннадцатого.
— Благодарю.
Я подвел стрелки, вышел на улицу и, поднеся чемоданчик к борту броневика, ощутил заметное притяжение. Насчет намагниченного корпуса адской машины бывший напарник не соврал.

До Риверфорта я добрался за час до назначенного времени и прогуливаться по набережной, рискуя привлечь внимание постовых, не стал. Вместо этого проверил запрятанную в кустах коляску и запихал в нее кожаный плащ, а сам заглянул в ближайшую цирюльню побриться.
В кресле с наброшенным на лицо горячим полотенцем получилось даже немного задремать, но хмурому мастеру спящие клиенты в заведении были не нужны, и он вытолкал меня на улицу без всякого почтения.
Позевывая, я без лишней спешки прошелся по набережной, вновь и вновь высматривая возможные пути отступления. На первый взгляд мой план был полностью лишен мало-мальски серьезных изъянов, но я продолжал и продолжал прокручивать в голове возможные варианты развития событий.
Больше всего беспокоило возможное вмешательство местных жителей. Если кто-то вдруг решится задержать бомбиста, придется стрелять на поражение, а устраивать кровавую баню не хотелось совершенно точно. К счастью, дворы выстроенных вдоль набережной домов выходили на противоположную от реки сторону. Это все упрощало.
В этот момент под хлопки порохового двигателя с соседнего перекрестка вывернул изящный самоходный экипаж. Он слегка напоминал очертаниями тот, на котором меня возил Уильям Грейс, разве что кузов отличался более удлиненной формой, глухие боковые дверцы не имели окон, а сзади немалый вес коляски принимали на себя сразу две колесные оси. Следом, тяжело переваливаясь на неровной брусчатке, катил неповоротливый броневик, в башенке которого подрагивал ствольный блок крупнокалиберного «гатлинга».
Я достал карманные часы и обнаружил, что сейчас всего без четверти двенадцать.
Но на монетный двор прибыл точно герцог Логрин — имперский герб на дверцах удалось разглядеть со всей отчетливостью.
Самоходный экипаж шустро прокатил по мосту и въехал в незамедлительно открывшиеся перед ним ворота крепости. Броневик проделал этот путь далеко не столь уверенно, да еще и страшно рычал движком, взбираясь на крутой изгиб каменной переправы, но не заглох и не забуксовал.
Восемь и девятнадцать секунд — именно столько показал секундомер зажатого в моей руке хронометра.
Взяв за основу первый из показателей, я вернулся к спрятанной в кустах коляске и переложил в нее бомбу, а чемоданчик забросил подальше в густую траву. После этого надел кожаный реглан, натянул брезентовые перчатки и отправился на прогулку по набережной.
Без лишней спешки я прошелся вверх по течению Ярдена, встал на обзорной площадке и внимательно осмотрел окрестности. Что-то было не так, некое наитие подсказывало это со всей отчетливостью, но сформулировать собственные опасения никак не получалось.
Просто… как-то слишком уж тихо и спокойно было в округе. Шутка ли сказать — де-факто первый человек империи соизволил посетить монетный двор, а на перекрестках даже постовых констеблей не выставили. И всего сопровождения — один броневик. Ни конных гвардейцев, ни завалящего дирижабля в небе. Ничего.
И это — на следующий день после подрыва главы полиции метрополии?
Нет, столь вопиющая беспечность начальника охраны регента была мне сейчас только на руку, но некомпетентные люди подобных постов отродясь не занимали. Либо отсутствие сопровождения стало результатом вмешательства людей принцессы Анны, либо герцог Логрин по какой-то причине решил свой визит на монетный двор не афишировать. И то и другое в предоставленные мне объяснения нисколько не вписывалось.
Но паниковать раньше времени я не стал, лишь посильнее запахнул плащ и втянул голову в плечи, ежась от порывов дувшего с Ярдена свежего ветра.
Высоко в небе лениво дрейфовала в сторону порта вереница грузовых дирижаблей, по реке медленно-медленно тащил за собой баржу паровой буксир, и ветер относил к берегу клубы вонючего черного дыма. На улицах было безлюдно. Вдалеке шла юная парочка, навстречу им катил свою тележку надсадно сопевший старьевщик. Больше — никого.
Все было обычно, все было как всегда, но по спине от дурного предчувствия так и бегали колючие мурашки.
Мандраж перед акцией? Возможно, но совсем не факт…

5

Со смотровой площадки к выезду с монетного двора я двинулся, как только дрогнули и начали медленно распахиваться толстенные створки ворот. В голове давно уже были просчитаны скорость экипажа регента и катящейся под горку детской коляски; оставалось просто отпустить ручку, дойдя до нужной секции ограждения набережной. Шоферу волей-неволей придется затормозить перед неожиданным препятствием, а изгиб моста прикроет меня от пулемета броневика.
«Идеальный план. Не о чем волноваться, просто не о чем», — так успокаивал я себя, шагая с закушенной от волнения губой, и, разумеется, все немедленно пошло наперекосяк.
Самоходный экипаж регента вылетел на мост, не успели еще окончательно раскрыться ворота. Бомба к этому времени уже была у меня в руке; я подтолкнул коляску, и та резво помчалась по неровной брусчатке к выезду с монетного двора на набережную.
Время оказалось рассчитано просто идеально — коляска выкатилась на проезжую часть прямо перед носом съезжавшего с моста экипажа. Шофер заметил ее слишком поздно и уже никак не успевал отвернуть в сторону; ему оставалось лишь ударить по тормозам, а вместо этого он до упора утопил педаль газа.
Изогнутое крыло со всего маху угодило в коляску, и сильный удар отшвырнул ее на середину дороги. Экипаж стремительно вывернул на проезжую часть, ободрал борт о фонарный столб и помчался прочь, все увеличивая и увеличивая скорость.
Я так и остался стоять на тротуаре с бомбой в руке.
Проклятье! Да что здесь такое творится?!
И тут из ворот выкатил броневик сопровождения. Надсадно ревя мощным пороховым движком, он уже взобрался на изгиб моста, когда вдогонку из крепости вдруг выплеснулась волна тьмы. Бронированную самоходную коляску смахнуло в воду, словно она ничего не весила, следом с жутким грохотом рухнули сорванные неведомой силой створки ворот.
Отголосок инфернального всплеска врезался в меня и отбросил на пару шагов, едва не сбив с ног, а потом набережная дрогнула, и хлынувшая из ворот форта тьма бурным чернильным потоком покатилась по мосту. Но чем дальше несся потусторонний девятый вал, тем сильнее он размывался и терял свою ужасающую мощь. Текущая вода издревле считалась надежной защитой от сил зла, и пусть в наш просвещенный век мало кто продолжал верить в подобные сказки, факт оставался фактом — тьма отступила на монетный двор, не в силах преодолеть реку.
Я испуганно попятился назад, но, прежде чем успел броситься наутек, захватившая остров сила вновь выплеснулась наружу. На этот раз она приняла облик беспросветно-черной человеческой фигуры. От трепетавшего вокруг нее муара открывались и развеивались целые клочья, но потустороннее существо даже не замедлило шага, пересекая мост. И лишь когда безликий монстр ступил под протянутые меж фонарных столбов электрические провода, клубившийся вокруг него сонм бессчетных серых точек вспыхнул ворохом искр и развеялся без следа.
Залитый кровью с головы до ног человек, вооруженный каменным ножом, направился прямиком ко мне; я рванул рычаг стартера адской машинки и метнул ее, только не в жуткого пришельца, а в ближайший фонарный столб.
Взрыв разметал во все стороны каменные осколки, снесенная ударной волной опора накренилась и на миг зависла на проводах, но сразу оборвала их своей тяжестью и рухнула прямо под ноги инфернальному созданию. Сверкнул ослепительный разряд, порождение ада отлетело назад, и хоть оно моментально восстановило равновесие, теперь между нами на земле искрили электрические провода.
Электричество сильнее магии!
Я всей душой верил в превосходство науки над колдовством, и все же без промедления развернулся и со всех ног припустил наутек. Перебежав через дорогу, я вломился в росшие на обочине кусты, продрался через них на пустырь, и сразу из лабиринта покосившихся сараев навстречу выдвинулись два парня в одинаковых черных дождевиках.
Бойцы слаженно вскинули короткие карабины, и на меня уставились увитые толстыми жгутами проводов стволы. Именно на меня, а вовсе не на пустившегося в погоню инфернального преследователя.
Выхватить пистолет я не успевал, поэтому просто рухнул на землю и кубарем покатился в высокой траве. Воздух над головой прошили короткие очереди, а потом голова одного из стрелков просто лопнула, забрызгав кровью и мозгами напарника! Грохнул новый выстрел, и на траву рухнул уже второй парень — пуля неведомого снайпера угодила ему точно в затылок.
Ощущая себя беззащитной мишенью, я вскочил с земли и сразу уловил за спиной леденящее присутствие зла. Оставляя за собой кровавые следы, высокий человек с содранной кожей рвался через густые кусты, и листья от его касаний осыпались невесомым прахом, а ветви чернели и отмирали.
Призрачную завесу преследователя окончательно развеяло пронзавшее город электромагнитное излучение, и теперь я лицезрел его со всей отчетливостью. Оголенная плоть сочилась кровью, виднелись не поврежденные рукой опытного жреца мышцы и прожилки вен и артерий. В провалах пустых глазниц мертвеца клубилась беспросветная тьма, она замораживала лютым ужасом, но страх лишь придал мне прыти. Подхватив с земли карабин, я упер приклад в плечо и до упора вдавил указательным пальцем спусковой крючок.
Зашуршал электрический разряд, запахло озоном, автоматический метатель Гаусса затрясся и под серию негромких хлопков выплюнул в преследователя сразу десяток пуль. Призрачная защита оказалась пробита уже после второго или третьего попадания, и с удивительным для ситуации холодным расчетом я принялся расстреливать освежеванное тело.
Очередь! Очередь! Очередь!
Грудина мертвеца оказалась изрешечена в мгновение ока, но завладевшая покойником сущность не оставила его, и я продолжил стрелять, понятия не имея, как скоро опустеет магазин.
Очередь! Еще одна!
Окровавленный мертвец перешел с бега на шаг, потом оступился и едва не упал, но все же сумел устоять на ногах. И сразу невидимым тараном в меня врезался ментальный удар!
Инфернальная тварь метнула «копье ужаса» и просчиталась: спящий талант сиятельного впитал страх до последней капли, как впитывает воду сухая губка. Я даже не покачнулся.
Запахло горелой проводкой, и метатель Гаусса осекся, но электричество в очередной раз превозмогло магию. После секундной заминки оружие перестало искрить и выплюнуло в преследователя новую порцию пуль.
Потустороннее существо неожиданно ловко скакнуло в сторону и скрылось среди густых кустов; я опрометчиво бросаться за ним в погоню не стал, а вместо этого подхватил с земли второй карабин и принялся рассовывать по карманам плаща запасные магазины. Только выпрямился, и уже где-то совсем неподалеку прозвучала пронзительная трель полицейского свистка.
Пора было уносить ноги.
Я развернулся и рванул по узенькому проходу меж сараев, пригибаясь и втягивая голову в плечи, чтобы не зацепить макушкой выступающие края крыш. Карабин мешал бежать, но приходилось держать его на изготовку, поскольку в любой момент мог вновь проявить себя неведомый снайпер.
Да — он спас мне жизнь, но кто знает, что у него на уме? Верить в благородство чужих намерений отучила жизнь. Меня ведь собирались убить! Застрелить при отходе после подрыва герцога Логрина!
Сомнений в этом не было ни малейших. Я узнал тех парней в дождевиках — именно они прикрывали Уильяма Грейса в доме поэта. Оставалось непонятным лишь то, выполняли стрелки приказ ее высочества или это была инициатива лейтенанта.
В боковом проходе кто-то вскрикнул от неожиданности; я несильно ткнул увесистым из-за электрической банки прикладом дряхлого дедка и понесся дальше. Свернул раз-другой, перескочил через поваленную набок бочку с ржавыми ободьями и, оставив сараи позади, выскочил в глухой проезд.
И сразу из ворот соседнего двора выкатила паровая коляска!
Я едва не прошил ее борт очередью из карабина, но вовремя узнал знакомый «Форд-Т» и отвел оружие в сторону. Сидевший за рулем с надвинутой по самые глаза кепкой Томас Элиот Смит на ходу распахнул дверцу и крикнул:
— Запрыгивай!
Я ускорился, нагнал коляску и заскочил на пассажирское сиденье. Сыщик тут же прибавил скорость, и «Форд-Т» помчал прочь, подпрыгивая на выбоинах и кочках неровной дороги.

Поначалу ехали молча. Томас Смит напряженно крутил руль; я ничуть не менее напряженно озирался по сторонам. Но проскочили. Просто успели покинуть район, прежде чем стало известно о нападении на монетный двор и были перекрыты прилегающие к нему улицы.
— Что ты забыл у Риверфорта? — спросил я, когда самоходная коляска встала на забитой повозками Риттерштрассе.
— Я тебя о том же хотел спросить, — хмыкнул сыщик и снял с баранки левую руку, кисть которой была замотана пропитавшимся кровью бинтом.
— Это как-то связано с ацтеками? — предположил я.
— А связано? — остро глянул на меня в ответ Томас.
Я кинул стянутый с себя реглан в ноги к уже валявшимся там карабинам и беспечно улыбнулся.
— Спасибо, что прикрыл!
— Надеюсь, я не ошибся с выбором цели, — проворчал сыщик, направляя «Форд-Т» в объезд перегородившей дорогу телеги.
Миновав причину затора, самоходная коляска резво побежала по дороге; я оглянулся и нервно передернул плечами.
— Выбор был правильный, даже не сомневайся.
Но это заявление Смиту убедительным не показалось.
— А я все же сомневаюсь, — заявил он и свернул с дороги в случайный, как мне показалось, переулок. Но нет — уже через полсотни метров Томас выбрался из самоходной коляски и принялся возиться с запором ворот каретного сарая, выстроенного между двухэтажным домом с одной стороны и высоким забором соседнего здания — с другой.
— Лев, помоги! — попросил сыщик.
Вдвоем мы распахнули створки, а потом Смит загнал внутрь «Форд-Т» и принялся сдвигать ворота, закрывая нас внутри.
— Остаемся здесь? — не понял я.
Ничего не ответив, сыщик заблокировал створки железными костылями и обернулся ко мне.
— Рассказывай! — потребовал он, разжигая керосиновую лампу. — На кого ты работаешь?
Я огляделся по сторонам и обреченно вздохнул. Даже в тусклом свете «летучей мыши» был прекрасно виден густой слой пыли, покрывавший все вокруг. Пришлось забираться на сиденье самоходного экипажа; ноги меня откровенно не держали.
— На кого ты работаешь? — повторил Томас Смит свой вопрос.
Стоял он ко мне боком, выставив напоказ забинтованную левую руку, но, памятуя о стремительности его движений, я эту нарочито безобидную позу в расчет принимать не стал. Успеет и развернуться, и выстрелить, прежде чем подниму из-под ног карабин.
Но вот пистолет на поясе — это совсем другое дело…
Впрочем, хвататься за оружие я и не подумал, более того — ответил максимально честно:
— Я работаю на лейб-гвардию.
— И что ты делал у монетного двора?
— Нет! — выставил я перед собой руку. — Моя очередь задавать вопросы!
Но Смит только рассмеялся.
— Брось, Лев! Я спас тебе жизнь! Разве я многого требую взамен? Просто ответь на вопрос, и будем в расчете! Хорошо? — и, не дожидаясь моего согласия, он вновь спросил: — Так что ты делал у монетного двора?
Я задумался, о чем могу умолчать, но особой возможности для маневра не оставалось: бросок бомбы Смит, вне всякого сомнения, видел собственными глазами.
— Ладно, — вздохнул я. — Ладно. Мне поручили подорвать самоходный экипаж, который в полдень прибудет на монетный двор.
— Зачем?
— В такие подробности меня не посвящали.
— И тебя это устроило?
— Приказ шел с самого верха.
Томас Смит задумчиво потер переносицу и вдруг спросил:
— Тебе поручили подорвать экипаж на въезде в Риверфорт или на выезде из него?
— Просто подорвать.
— Уверен? Постарайся вспомнить, это очень важно!
— Я бы запомнил, если бы на этом был сделан акцент.
— Занятно, — хмыкнул Смит, подошел к самоходной коляске и вытащил один из метателей Гаусса. — Есть предположение, почему от тебя приказали избавиться?
— С чего ты это взял?
Вместо ответа Томас выдернул магазин и продемонстрировал мне пули, удлиненные, словно стальные желуди.
— Титановая оболочка с железным сердечником, — сообщил он.
— И что с того?
— А то, что конкретно эта модель метателя Гаусса совместного производства «Электрические машины Депре» и «Викерс, сыновья и Максим» состоит исключительно на вооружении лейб-гвардии. Лев, тебя хотели застрелить гвардейцы.
Я кивнул. Все сходилось просто идеально: незаконнорожденный отпрыск брата покойного императора взрывает регента, намереваясь заявить свои претензии на престол, но гвардейцы убивают его при бегстве с места преступления.
Оснований для сомнений в состоятельности этой версии у меня не было ни малейших, и все же я позволил себе скептически поинтересоваться:
— Откуда знаешь о карабине?
— Помнишь ту винтовку, что ты передал мне в Монтекалиде?
Я кивнул.
— Ее произвела фирма «Кольт» при участии «Электрического света Эдисона». Предполагалось, что контракт с лейб-гвардией у них в кармане, но в самый последний момент его перехватил Хайрам Максим. Он с Томасом Эдисоном на ножах еще с Нового Света.
— Первый раз слышу.
— Не важно, — отмахнулся Смит. — Значение имеет лишь то, приказали тебе подорвать экипаж на въезде или на выезде.
— Никаких инструкций у меня на этот счет не было! — отрезал я. — И давай поговорим о тебе! Что делал там ты?
Томас Смит тяжело вздохнул, положил карабин на водительское сиденье и позвал меня за собой.
— Идем!
Он первым подошел к приставленной к стене лестнице, взобрался по ней и откинул ведущий на крышу люк. Я выбрался следом, недоумевая, зачем понадобились подобные сложности, но спускаться на землю не пришлось: сыщик прямо с сарая перебрался на карниз соседнего дома и влез в оставленное открытым окно. Ничего не оставалось, кроме как присоединиться к нему.
Тесная кухонька оказалась изрядно захламлена, и было видно, что большая часть барахла осталась здесь от предыдущих жильцов. Томасу явно принадлежала лишь батарея составленных на тумбочку пузырьков, слишком уж чистых и незапыленных на вид.
— Располагайся, — указал Смит на хромоногий табурет и стянул пиджак. На ремне у него обнаружилась кобура с самозарядным пистолетом — тем самым кольтом правительственной модели.
Я прикрыл оконную раму и опустился на табуретку, но прежде чем успел приступить к расспросам, сыщик поинтересовался:
— С самого верха — это как? Ее высочество в коме. Приказ исходил от регента?
— Подробностей я не знаю. Скажи лучше, что делал там ты, Томас. Твоя очередь отвечать на вопросы.
Сыщик болезненно поморщился и принялся разбинтовывать левую кисть, но отмалчиваться не стал.
— Ждал ацтеков, — сообщил он и выругался: — Проклятье! Они меня провели!
Я вспомнил заполонившую Риверфорт тьму и поежился.
— Жрецы устроили там какой-то ритуал?
— А есть другие предположения?
— Подожди! — встрепенулся я. — Но ты ведь знал об этом заранее! Ты говорил мне об этом вчера! Почему тогда не поставил в известность Третий департамент?!
Томас Смит выкинул окровавленные бинты в мусорное ведро и повернулся ко мне с растопыренными пальцами. У сочившегося сукровицей мизинца не хватало фаланги, у безымянного — двух.
— Я сообщил, — заявил сыщик и оттянул ворот сорочки, демонстрируя повязку на шее. — И едва не лишился после этого жизни. Не думаю, что нападение было случайным.
— Это сделали ацтеки?
— Нет, какой-то местный умелец. Подкараулил с ножом на заднем дворе гостиницы.
— Давай с самого начала, — предложил я. — Хорошо?
Смит убрал из раковины закопченную кастрюлю, откупорил одну из бутылочек и полил прозрачной жидкостью обрубки пальцев. По кухоньке разошелся запах спиртовой настойки.
— Что ты знаешь о Жнеце? — спросил он, начиная заматывать ладонь свежим бинтом. — О жестоком убийце, который вырезает людям сердца?
— Только то, что писали в газетах. В последнюю нашу встречу ты утверждал, что это дело рук ацтеков.
— Так и есть, — подтвердил Томас, расстегнул сорочку и принялся менять повязку на шее. Порез выглядел глубоким и воспаленным.
— Не хочешь обратиться к врачу? — предложил я.
— Жить буду.
— А если начнется заражение?
— Рана была чистой, — уверил меня Смит. — С самого начала я знал, что за убийствами стоят прибывшие в Новый Вавилон ацтеки, но доказать этого не мог.
Я молча кивнул, не став перебивать собеседника.
— Только после четвертого убийства обратил внимание на странную закономерность, — продолжил Томас и указал на стол. — Открой планшет.
Внутри обнаружилась карта и туристический путеводитель по Новому Вавилону.
— Город я знал плохо, поэтому отмечал места преступлений на карте, — пояснил он. — Как-то вечером планировал маршрут на следующий день и вдруг понял, что все они лежат на одной окружности.
Я развернул замусоленную карту и внимательно изучил ровную окружность, нарисованную не от руки, а с помощью циркуля. Прокол от иглы чертежного инструмента оказался в районе Дворцовой площади, и круг замыкал внутри себя почти весь Старый город. Места преступлений лежали на карандашной линии не в беспорядке; все пять точек были разнесены друг от друга на равное расстояние.
— Пентакль? — выдвинул я предположение, как именно сыщик сумел вычислить место следующего убийства.
— Он самый.
— Но почему ты решил караулить убийц у ворот монетного двора?
— Скажи, Лев, а как я мог попасть внутрь? — хмыкнул Томас.
— Нет! — отмахнулся я. — Почему именно Риверфорт? Разве убийство не могли совершить где-то в его округе? Масштаб карты недостаточен для столь точных расчетов!
Смит убрал мусорное ведро под мойку и вышел с кухни.
— Идем, Лев! — позвал он меня за собой.
Узенький темный коридор привел нас в комнату с занавешенным шторой окном. Сыщик повалился на продавленный диван, а я расстегнул пиджак и опустился на заправленную кровать.
Томас плеснул из початой бутылки в грязный стакан бурбона, выпил и тут же налил снова.
— Обезболивающее, — пояснил он, откидываясь на спинку дивана.
— Покажись врачу.
— Ерунда! — разозлился сыщик, но сразу успокоился и попросил прощения: — Извини, Лев. Я последние дни сам не свой.
— Давай перейдем к делу, — предложил я. — Так почему именно Риверфорт?
Томас сделал глоток бурбона и зажмурился.
— Изначально привлекли мое внимание два момента, — сообщил он после этого. — Убивали лишь женщин…
— В газете писали, все они были проститутками.
— Писали, — кивнул сыщик. — И всем жертвам уже после смерти выкололи глаза.
— Вот как? — озадачился я, еще толком не понимая. — И что с того?
— Для ацтекских ритуалов глаза не имеют никакого значения, — уверил меня Смит, хлебнул бурбона и продолжил рассказ: — И это меня заинтересовало. Я подумал — зачем выкалывать мертвецам глаза? Что это должно скрыть? Я не верил в психопата-убийцу…
— Сиятельные! — вдруг догадался я, и по спине побежали колючие мурашки. — Все жертвы были сиятельными!
— Как оказалось — да, — подтвердил сыщик мою догадку. — С какими-то слабенькими талантами и наследственными заболеваниями, и тем не менее сиятельными. Поначалу это мне ничего не дало, но четвертую жертву обнаружили посреди пьяцца Галилео, и там не просто бросили тело. Нет — сердце вырезалось буквально на всеобщем обозрении. Так я понял, что значение имеет не только личность жертвы, но и место ритуала!
— И ты построил окружность?
— Построил, — усмехнулся Томас Смит и допил бурбон. — А еще — купил путеводитель.
— И?
— И оказалось, что на месте доходного дома на бульваре Фарадея, где обнаружили первое тело, раньше был пустырь, и в Ночь титановых ножей там убили одного из падших. И так — на всех местах преступлений по нарастающей. Один, два, три. На пьяцца Галилео было казнено уже четверо падших, а в Риверфорте…
Я вспомнил слова принцессы Анны. Вспомнил, где в ту ночь был мой дед.
— Их кровь текла рекой, — произнес я, чувствуя, как все обмирает внутри.
Томас Смит взял с тумбочки полупустую бутылку, задумчиво посмотрел на нее, но вновь наполнять стакан не стал и поставил обратно.
— Я построил окружность, рассчитал приблизительное место преступления и очень быстро обнаружил подходящее место. Риверфорт.
— А время?
— Между первым и вторым убийствами прошел месяц, следующий промежуток составил всего две недели, затем неделю. Вычислить примерное время было несложно. Я знал где и знал когда и обратился в полицию. Подробностей по телефону сообщать не стал, сказал лишь, что напал на след убийцы, и условился о встрече. Вечером того же дня меня попытались зарезать.
— С кем ты работал в полиции?
— Со старшим инспектором Мораном, — сообщил Смит, заметил, как у меня дернулось веко, и, будто опытный игрок в покер, насторожился. — Ты его знаешь? — поинтересовался он.
— Доводилось общаться, — признал я.
— Не берусь утверждать, что он как-то замешан в этом, — предупредил сыщик. — Утечка могла произойти от кого-то из его подчиненных. Я разговаривал с помощником.
Я кивнул. Действительно, могло случиться и так.
— В Риверфорт ацтекам было не попасть. Я предположил, что они совершат жертвоприношение на мосту, и занял позицию на крыше соседнего дома. — Томас Смит с болезненной гримасой поднялся на ноги и посмотрел на меня. — Вот только вместо ацтеков появился ты. Как же так вышло, Лев?
— Вряд ли это простое совпадение, Томас.
— Именно! Круг замкнулся, ритуал завершен. Кто-то очень важный провез жрецов на монетный двор. Мы не знаем кто, все упирается в твой приказ. Когда нужно было взорвать бомбу: на въезде в форт или на выезде? Требовалось предотвратить ритуал или избавиться от ацтеков уже после него — вот в чем вопрос!
Я этой убежденности сыщика нисколько не разделял, поскольку точно знал, кто именно должен был стать жертвой взрыва, но невольно и сам поддался сомнениям.
А что, если меня использовали втемную и дело было вовсе не в покушении на регента? Или требовалось убить двух зайцев одним выстрелом?
Томас Смит ушел на кухню и вернулся с пиджаком в руках.
— Куда собрался? — забеспокоился я.
— Пройдусь, послушаю, что говорят люди. Тебе на улице лучше не показываться. Закрой за мной дверь.
Я задвинул засов, вернулся в комнату и уселся на диван. Требовалось обдумать ситуацию, в которой угораздило оказаться, но голову заволокло туманом, и меня буквально вдавило в диван. Сон навалился невыносимой тяжестью, начали слипаться глаза, разобрала зевота. Тогда я заставил себя подняться на ноги и принялся выхаживать от стены к стене.
Со скрипом распахнулась дверь платяного шкафа, но я даже не вздрогнул. Просто ожидал чего-то подобного и не ошибся: на меня с откровенным ехидством во взгляде уставилась зубастая физиономия Зверя. Его бледная кожа светилась изнутри сиянием чужой силы.
— Драть, Лео! — расплылся альбинос в широченной улыбке. — Поздравляю, ты опять облажался! Теперь кузина точно велит отрубить тебе голову!
— Голову отрубят мне, а в ад отправимся мы оба, — спокойно напомнил я.
— Мальчик мой, это же замечательно! Я ведь воплощение твоего стремления к саморазрушению, не забыл? — фыркнул Зверь, раскурил окурок сигары и задумчиво почесал когтистым пальцем за ухом. — Хотя, надо сказать, с саморазрушением ты прекрасно справляешься и без меня.
— Все это неправильно!
— Все идет по плану, Лео. Просто тебя не поставили о нем в известность. Пешке не сообщают о размене на ферзя. Ее просто двигают вперед.
— Не пешке, — покачал я головой. — Как минимум ладье.
— Драть! — расхохотался альбинос, щуря сиявшие чужой силой глаза. — В главном-то я прав!
— Прав.
Слова вымышленного друга о чужом плане запали в душу неожиданно сильно.
Убийства сиятельных, непременно женщин, круг на карте, опоясывающий Старый город, жертвоприношения в местах, где пролилась кровь падших, — все это было частью чего-то несравненно большего. А еще вспомнились страхи кузины, и как-то враз бредни о спящем в ее крови существе перестали казаться смешными. Центр окружности находился на Дворцовой площади, и простым совпадением это быть не могло.
Кто-то затеял игру с дьявольски высокими ставками.
— Драть! Малыш, у тебя сейчас от дурных мыслей голова лопнет! — осклабился Зверь. — Хлюп! И пораскинешь мозгами!
— Помолчи! — потребовал я. — Не мешай!
Альбинос выбрался из шкафа, который был ему откровенно мал, взял с тумбочки полупустую бутылку бурбона, будто в отместку кинул окурок сигары в стакан и вернулся обратно.
— Я-то помолчу, — буркнул он после этого, — а что будешь делать ты, малыш, когда сюда нагрянет полицейский наряд?
Оставив когтями глубокие царапины, Зверь изнутри захлопнул дверцу и затих. Я подошел к шкафу, открыл его и без особого удивления обнаружил, что внутри никого нет.
— Фокусник, драть! — невольно вырвалось у меня.
Я похлопал себя по губам, взял стакан с окурком и подошел к окну, но открыть рассохшуюся раму не сумел и отправился на кухню. Выплеснув сигару с остатками бренди на улицу, внимательно осмотрел пустой двор, потом встал у входной двери и прислушался. Тишина.
Вновь накатила сонливость, и я принялся обшаривать полки в поисках чего-нибудь бодрящего, но не нашел ни кофе, ни чая, ни чего-либо съедобного вовсе. Томас явно не предполагал, что ему понадобится конспиративная квартира, и после покушения у него просто не было времени подыскать что-то более приличное.
Ну да — какие могут быть неожиданности, когда работаешь в одной упряжке с полицией метрополии!
Я негромко рассмеялся, и тут постучали в дверь.
Выглядывать в глазок я не стал, встал сбоку и взвел курок пистолета.
— Лев, это я! — послышалось из коридора.
Предупреждение вымышленного друга царапнуло натянутые нервы, но я решил довериться сыщику и сдвинул засов. Томас переступил через порог, быстро запер дверь и протянул мне газету.
— У тебя большие проблемы, дружище, — сообщил он, протягивая свежий номер «Столичных известий» с моей зернистой фотографией.
Впрочем, все оказалось не так уж и плохо — о причастности к нападению на Риверфорт в заметке не говорилось ни слова, разыскивали меня по весьма невнятному обвинению в угрозе государственной безопасности. К тому же был использован снимок, сделанный в последнее посещение Ньютон-Маркта, а незнакомому человеку узнать меня по нему сейчас было чрезвычайно затруднительно.
— Третий департамент! — брезгливо поморщился я.
— Ты как будто не удивлен? — прищурился Томас.
— Ожидал чего-то подобного, — признал я, раздраженно смял газету и выкинул ее в мусорное ведро. — Думаешь, от хорошей жизни с лейб-гвардией связался?
— Так тебя привлекли со стороны?
— Ну да.
— Очень интересно! — покачал головой сыщик, прошел в комнату и огляделся в поисках бутылки. — Лев, где бурбон?
— Хватит пить! — одернул я сыщика. — Что слышно о Риверфорте?
— Все говорят о газовой атаке, только еще не решили, напали это анархисты или агенты египтян, — ответил Томас. — Район оцеплен, никого не впускают и не выпускают.
— Газовая атака? — задумался я. — Неплохое объяснение.
Смит повалился на диван и поморщился, баюкая раненую кисть.
— Чушь собачья! — зло выдал он. — Никого этим не обмануть! Там просто-таки разит потусторонним! Ацтеки шли по нарастающей, они вбирали силу постепенно. Сначала — место гибели одного падшего, затем двух, трех и так далее. Долго удерживать под контролем такую мощь невозможно, потому им и приходилось наращивать темп. Но своего они добились — взяли Риверфорт, самую неприступную крепость империи.
— Не думаю, что дело в монетном дворе, — покачал я головой. — Золото осталось в хранилище.
— Золота у ацтеков предостаточно, — хмыкнул Томас. — Важен сам факт успешной атаки! Это плевок в лицо империи, публичное унижение!
Я покачал головой.
— Вспомни, что ты говорил о расположении точек на круге. Пять точек через равные промежутки. Тебе это ничего не напоминает?
— Ацтеки строили пентакль? И что с того?
— Пентаграмма, — произнес я. — Пифагор, Лука Пачоли и Леонардо да Винчи. Золотое сечение. Гармония.
— О черт! — охнул Томас Смит, вскочил на ноги и заходил от окна к двери и обратно. — В каждую пентаграмму вписывается другая пентаграмма. Если ацтеки запустили силу ритуала не по кругу, а в соответствии с золотым сечением…
Он убежал на кухню, вернулся с картой и ткнул пальцем в центр описывающей Старый город окружности.
— Заключительный ритуал должен пройти на Дворцовой площади! — заявил сыщик, взглянул на часы и закусил губу. — И сила его будет воистину колоссальной…
— Нельзя вырезать человеку сердце посреди Дворцовой площади, — засомневался я. — Никакая магия не сможет отвести глаза караульным. Это невозможно!
— Невозможно провезти ацтеков на Императорский монетный двор! — легко парировал Томас.
Но меня уже захватила новая версия, и сбить себя с толку я не позволил.
— Не все так просто. Та тварь, что вырвалась из Риверфорта, не продержится в городе долго, ей одна дорога — в катакомбы.
— Не понял? — встрепенулся Томас Смит. — Какая тварь?
— Ты разве ничего не видел?
— Какая тварь, Лев?!
Я собрался с мыслями и коротко обрисовал вырвавшееся из ворот монетного двора инфернальное создание:
— Человек с содранной кожей и каменным клинком в руке. Кажется, обсидиановым.
— Дьявол! — побледнел сыщик. — Они вызвали Ицтли!
— Кого? — не понял я.
— Ицлаколиуке — божество обсидианового ножа и жертвоприношений, — пояснил Томас Смит. — Если ты прав, это усилит силу следующего ритуала в десятки раз! Мы должны сообщить об этом властям!
— Властям? — хмыкнул я. — Каким именно властям? После разговора с Мораном ты едва не лишился жизни!
— Но есть же кто-то выше него!
— Он исполняет обязанности главы полиции метрополии. Выше — только министр юстиции и регент. Как думаешь, на чьем экипаже провезли ацтеков на монетный двор?
— Министра юстиции?
— Регента!
— О черт… — простонал Смит, уселся на диван и зажал лицо в ладонях. — Но надо же что-то делать! Пусть перекроют Дворцовую площадь!
— Ритуал пройдет в подземелье.
— Почему?
— Новый Вавилон защищен от инфернальных созданий, — уверил я сыщика, не став рассказывать об электромагнитных излучателях. — Но в катакомбах эти твари способны прятаться сколь угодно долго. Этот Ицтли точно будет скрываться именно там.
— Ритуал состоится в ближайшие часы. Мы должны его предотвратить! — объявил Томас Смит и вдруг встрепенулся: — Постой, Лев, ты говорил, с аватара Ицтли сняли кожу?
— Жуткое было зрелище, — поежился я.
— Кровь текла?
— Да, а что?
— Я смогу его выследить! — оживился сыщик и поднялся с дивана. — Идем!
Но я загородил Томасу дорогу и скептически покачал головой.
— Не стану спрашивать — как, но хорошо — мы выследим эту тварь. А дальше? Нам понадобится что-то серьезней метателей Гаусса. И даже мощнее портативного «Гочкинса», если ты все еще возишь пулемет с собой.
— Вожу, — подтвердил сыщик. — А что ты подразумеваешь под словом «мощнее»? Гранаты?
— Вроде того, — кивнул я. — Мне надо позвонить. Где это проще всего сделать?
— В аптеке за углом. Но тебе на улице лучше не появляться.
— Брось! — рассмеялся я. — Сегодня никому не будет до меня никакого дела. Налет на Риверфорт — вот что будет занимать людей.
— Будем надеяться, — вздохнул Томас Смит и нацепил на меня свою кепку. — Да, вот так гораздо лучше…

6

Волновался сыщик совершенно напрасно: горожане только и обсуждали, что нападение на монетный двор, да и большую часть постовых полицейских перебросили в оцепление Риверфорта.
Томас заказал в кафе на углу кружку пива и остался на улице, а я купил в аптеке два пакетика аспирина и воспользовался телефонным аппаратом, но первый разговор, к величайшему моему сожалению, закончился безрезультатно. Александр Дьяк не брался изготовить портативный передатчик электромагнитных излучений ни за день, ни даже за неделю, а его нынешняя аппаратура, как он сказал, была совершенно неподъемна.
Пришлось звонить в контору Рамона Миро. Нет, я не собирался арендовать его броневик для перевозки нового агрегата Дьяка — идея была неплохая, но передвигаться по столичным катакомбам самоходная коляска точно не могла. Интересовали меня те самые зажигательные гранаты, что он предлагал взять утром. Заряды с белым фосфором в столкновениях со сверхъестественными созданиями зарекомендовали себя самым лучшим образом; пригодился бы и огнемет, но огнемета в наличии у Рамона не оказалось.
Условившись встретиться с бывшим напарником у моста Эйлера через два часа, я покинул аптеку и бросил пакетики аспирина на столик, за которым сидел Томас Смит. Лихорадочный румянец его осунувшегося лица не нравился мне категорически.
— Выпей! — потребовал я.
Сыщик задумчиво расправил щеточки черных усов, но спорить не стал, надорвал один из бумажных пакетов и высыпал его содержимое себе в рот. Потом допил пиво и улыбнулся.
— Доволен?
— Вполне, — кивнул я, хоть улыбка Смита и показалась больше похожей на оскал. — Через два часа мы должны быть у моста Эйлера. Знаешь, где это?
— Примерно, — не слишком уверенно ответил Томас и посмотрел в небо, по которому быстро плыли обрывки серых облаков. — Как раз стемнеет, это хорошо…
Я не стал спрашивать, чем именно это хорошо, и вслед за сыщиком отправился к каретному сараю, где нас дожидался «Форд-Т». К моему величайшему облегчению, Томас подвыпившим нисколько не казался, шагал прямо и не шатался.
Излишней словоохотливостью он также не отличался и раскочегаривал паровой двигатель молча, напряженно размышляя о чем-то своем. Я его раздумьям решил не мешать. В итоге за всю дорогу мы не перебросились и парой слов; все больше смотрели по сторонам. К вечеру полицейских на улицах заметно прибавилось, но движение транспорта они не ограничивали, и нам без особого труда удалось прикатить на место встречи за час до назначенного времени.
В сквере у набережной Ярдена оказалось непривычно многолюдно: собиравшаяся в компании по пять — десять человек почтенная публика живо обсуждала последние известия; за порядком присматривали два конных констебля.
Загнав «Форд-Т» в переулок, из которого просматривался выезд на мост, Томас поднял убранный в ноги карабин и подсоединил к нему новый магазин.
— Твой контакт — человек надежный? — спросил он, проверяя заряд электрической банки.
— Более чем, — ответил я и приготовил к бою второй метатель Гаусса.
Сыщик кивнул, с болезненной гримасой прикоснулся к повязке на шее и ничего не сказал.
В тишину вечернего города вплетались привычные звуки: хлопки пороховых двигателей, стук подков по мостовой, протяжные гудки паровых катеров да крики уличных продавцов, но очень скоро молчание стало тяготить меня, и я спросил:
— Как ты догадался, что жертвы — сиятельные? Выколотые глаза — это вовсе не очевидно.
Томас достал карманные часы, взглянул на циферблат и убрал их обратно.
— Шесть пальцев, — произнес он наконец. — У одной из жертв на руке было шесть пальцев.
— И что с того? — ничего не понял я из этого объяснения.
— Сила падших изменяет тела. У сиятельных дети с физическими отклонениями рождаются куда чаще, нежели у простых людей.
— Первый раз слышу.
— Просто здесь, в Новом Вавилоне, кровь сиятельных сильна. Она калечит лишь сознание, но не тело, — невесело усмехнулся сыщик. — В Новом Свете сиятельных было много меньше изначально, кровь давно ослабла, начали рождаться уроды.
— Я не знал.
— В любом случае насчет первых двух жертв у меня уверенности не было. Но когда выяснилось, что третья убитая работала в цирке шапито…
— В газетах писали — все жертвы были проститутками.
— Циркачка или шлюха — так ли велика разница для почтенной публики? — скривился сыщик. — Третья жертва работала в шапито. У нее даже был собственный номер, она умела дышать под водой.
— Полезный талант.
— Полезный, — отстраненно кивнул Смит. — Ее запирали в стеклянном кубе и заливали воду. Она захлебывалась. Потом воду сливали, ее откачивали и возвращали к жизни. И так — выступление за выступлением. Дрянь, а не жизнь.
— Но лучше так, чем лишиться сердца, — решил я, машинально потирая грудь с левой стороны. — Намного лучше.
— Никто и не спорит, — поморщился Томас, которого этот разговор привел в откровенно дурное расположение духа.
К счастью, в этот момент к мосту подъехал знакомый броневик. Я выбрался из самоходной коляски и, на ходу отсчитывая деньги, перебежал через дорогу. Рамон Миро принял у меня четыреста франков, распахнул боковую дверцу и вытащил из кузова неокрашенный деревянный ящик.
— Как договаривались, дюжина зажигательных зарядов и столько же осколочных гранат, — сообщил он.
— Профессор Берлигер не объявлялся? — спросил я, принимая короб.
— Как в воду канул.
— Найди его, — попросил я и вернулся к «Форду-Т».
Заинтересованный непонятной суетой постовой направился в нашу сторону, но, прежде чем он успел приблизиться, броневик уехал в одну сторону, а мы укатили в другую. Свистеть вдогонку констебль не стал.

По дороге к Риверфорту Томас Смит завернул на телеграф.
— Лев, я не герой-одиночка, — пояснил он, перехватив мой озадаченный взгляд. — Я работаю на Пинкертона. Агентство должно знать, что происходит.
— Я разве против? — развел я руками, а когда сыщик сбегал отправить телеграмму и вернулся, спросил: — И как ты собираешься отыскать этого… Ицтли?
— По кровавым отметинам.
— А полиция?
— Ничего у них не получится, — уверенно ответил Томас. — Они и понятия не имеют, с чем столкнулись.
— А ты? Ты имеешь? Откуда?
Смит усмехнулся.
— В пятнадцать я убежал из дома и записался в армию. Два года прослужил в пехотном полку, еще четыре — в армейской разведке. Всякого насмотрелся.
Облик худощавого франта с ухоженными руками, аккуратными усиками и модной прической со службой в армейской разведке нисколько не вязался, но внешность зачастую обманчива, ставить под сомнение слова сыщика я не стал. Как не стал интересоваться причинами, побудившими его сбежать из дома; у всех свои скелеты в шкафу.

До Императорского монетного двора мы добрались уже в густых сумерках. Полицейские полностью перекрыли набережную и несколько соседних улиц, поэтому на близлежащих дорогах было не протолкнуться от самоходных экипажей, конных колясок и грузовых повозок. Выставленные на перекрестках регулировщики справиться с транспортным коллапсом не могли, лишь впустую надрывали глотки да грозили дубинками особо непонятливым извозчикам.
Пока «Форд-Т» с черепашьей скоростью полз в потоке телег, я наскоро пролистал путеводитель сыщика, но никаких упоминаний о спусках в столичные катакомбы в округе не нашел. Впрочем, сомневаться в их наличии не приходилось: за свою двухтысячелетнюю историю Новый Вавилон разрастался не только вширь, но и ввысь, оставляя под землей целые улицы. И ходов туда вело неисчислимое множество.
За первую линию полицейского оцепления проехать получилось на удивление легко. Суета на улицах царила преизрядная, и Томасу оказалось достаточно предъявить сержанту карточку частного сыщика и бумагу из министерства по делам колоний.
— Меня с ассистентом ожидает старший инспектор Моран, — уверенно произнес Смит, предвосхищая возможные расспросы о цели визита.
— Пропустите! — распорядился замотанный службой служака, махнув рукой подчиненным.
Проехав за оцепление, Томас Смит загнал самоходную коляску в первый попавшийся на пути переулок, выбрался из-за руля и распахнул багажный ящик.
— Держи, Лев! — протянул он мне дорожный саквояж. — Будешь светить.
— В смысле? — не понял я.
— Достань лампу, — попросил сыщик и вновь вывел «Форд-Т» на набережную.
Привлекать дополнительной иллюминацией внимание полицейских показалось мне совсем не лучшей идеей, но когда я извлек из саквояжа электрический фонарь, то с немалым удивлением обнаружил, что лампочку закрывает линза черного стекла.
— Это еще что? — спросил я, когда включенный фонарь загорелся едва заметным фиолетовым свечением.
— Лампа Вуда, — пояснил Томас Смит. — Человеческий взгляд почти не различает такого свечения, но кровавые пятна, в отличие от вина или сока, в ее лучах начинают мерцать бархатным отблеском. С простой грязью не спутаешь.
— Занятно, — усмехнулся я, направляя фонарь на дорогу.
Так мы дальше и покатили. Электрическое освещение из-за обрыва проводов не работало, и улица была погружена в темноту, лишь били с зависших над Риверфортом дирижаблей лучи прожекторов да вспыхивали со стороны реки резкие отблески магниевых вспышек. Это арендовавшие лодки газетчики соревновались друг с другом, кто сделает более удачный снимок, а констебль на носу курсировавшего вдоль острова полицейского парового катера увещевал их не приближаться к монетному двору.
Поворот на мост был перекрыт переносными заграждениями, но туда нам заезжать и не требовалось. Негромко тарахтевший паровым движком «Форд-Т» проехал по дороге, и я со свистом втянул воздух сквозь крепко стиснутые зубы, заметив свечение под колесами самоходного экипажа.
— Видишь? — встрепенулся Томас Смит. — Куда ехать?
— Прямо! — распорядился я. — Пока прямо!
Мы проехали мимо удивленных фиолетовым свечением констеблей и покатили дальше, постепенно удаляясь от монетного двора. На следующем перекрестке Томас Смит свернул с набережной, и вскоре «Форд-Т» выехал за полицейское оцепление. Тогда мы сбросили скорость и принялись плутать по округе, выискивая пятнавшие землю капли, вспыхивавшие в свете лампы Вуда черно-бархатным свечением.
Ицтли убегал дворами, но его кровь указывала верное направление лучше всякой нити Ариадны. На наше счастье, погода сегодня была ясная, и дождь не успел смыть следы.
— Теперь куда? — спросил меня Томас на очередном перекрестке.
— Он срезал напрямик, — сообщил я. — Давай налево!
Сыщик так и поступил, а потом повернул еще несколько раз, объезжая квартал, но кроме первой цепочки капель иных следов Ицтли заметить не удалось.
— Он здесь! — шумно выдохнул Смит. — Здесь, Лев! Он должен быть здесь!
— Жди, — распорядился я и с лампой Вуда в одной руке и пистолетом в другой ступил в проходной двор.
Мягкое свечение кровавых отметин на земле очень скоро привело меня к покосившемуся строению, каменная кладка которого отличалась от соседних домов непривычной для округи монументальностью. Пустые оконные проемы развалин чернели непроглядной темнотой; я наскоро огляделся по сторонам и вернулся к сыщику.
— Похоже, я нашел спуск.
— Отлично! — обрадовался Томас и скомандовал: — Поехали!
— Куда? — удивился я.
— Как долго простоит здесь оставленный без присмотра экипаж? — резонно отметил Томас.
И в самом деле: курившие на соседнем перекрестке парни наблюдали за нами с нескрываемым интересом. Округа лишь казалась спящей; на деле, наше прибытие привлекло самое живое внимание местных обитателей.
— Ладно, едем, — решил я не караулить ацтекского божка обсидианового клинка в одиночку. Прошлая наша стычка заставила меня относиться к нему с опасливым уважением.
Если начистоту, сейчас я не столько хотел остановить ацтеков, сколько разобраться в происходящем прежде, чем меня сморит сон. Разговор с кузиной ожидался не из простых…

«Форд-Т» мы оставили в одном из соседних дворов, договорившись о присмотре за самоходным экипажем с ночным сторожем. Я взял валявшийся под ногами реглан, встряхнул и его и надел.
— Помогай, Лев! — попросил сыщик, вскрыв полученный от Рамона ящик.
Мы в четыре руки вкрутили запалы в разрывные гранаты, распределили их и зажигательные заряды по подсумкам и начали проверять метатели Гаусса. Те оказались в полном порядке, и тогда Томас Смит установил поверх стволов длинные трубки электрических фонарей.
— Это еще что? — поразился я.
— Смотри! — сказал сыщик и резким движением вскинул карабин.
Фонарь вспыхнул сам собой, он осветил соседний забор, и в центре яркого пятна засияла прекрасно различимая в темноте зеленая точка.
— Это прицельная марка, — подсказал Смит. — Ориентируйся на нее, только помни, что оружие не пристреляно. Фонари включаются автоматически, при необходимости их можно перевести в режим постоянной работы.
— Неплохо, — присвистнул я, разглядывая фонарь на собственном карабине.
Согласно маркировке, произведен он был берлинской фирмой «Веспи», а цветную маркировку точки прицеливания обеспечивал вплавленный в линзу зеленый кристалл.
С оружием под плащами мы покинули двор и отправились к найденным мною развалинам. К этому времени на улице окончательно стемнело, виднелись лишь редкие пятна освещенных окон да яркие точки сигаретных огоньков на соседнем перекрестке. Оттуда доносились громкие крики и смех.
Под прикрытием темноты мы добрались до каменных развалин и влезли в пустой оконный проем. Внутри сильно пахло мочой, фонарь высветил заваленный мусором пол. Томас Смит сразу забрал у меня лампу Вуда и решительно направился вглубь помещения, где остановился у взломанного деревянного люка.
При виде спуска в катакомбы мне стало откровенно не по себе. Казалось бы, подсознательный страх перед подвалами давно отпустил, но неожиданно я осознал, что просто до скрежета зубовного боюсь ступить на узенькую лестницу, уходящую во тьму.
— Лев? — обернулся ко мне сыщик.
— Иду, — через силу улыбнулся я, но с места не тронулся.
«Это не подвал, — мысленно сказал я самому себе и повторил: — Это совсем не тот подвал».
Панический ужас немного отступил, и, пересилив боязнь, я двинулся вслед за Смитом. Лестница привела нас в пустое помещение с грязными каменными стенами. В дальнем углу валялся обглоданный костяк крысы, там же чернел провал канализационной трубы. Ее выложенный кирпичом свод оказался низким, пришлось согнуться в три погибели, чтобы не задеть макушкой осклизлую поверхность.
Невысокому Томасу было проще пробираться по трубе, поэтому он шагал первым и освещал нам путь. Впрочем, от мерзкого запаха нечистот и вони разложения сыщик страдал ничуть не меньше моего. На наше счастье, очень скоро кровавые отметины ушли в не столь зловонный боковой проход. Мы пробирались по нему, пока не обнаружили полуобвалившуюся лестницу, спускающуюся на уровень ниже.
— Не нравится мне это, — не выдержал я.
— Тсс! — шикнул Томас и двинулся дальше.
Лестница выдержала вес сыщика, тогда ступил на нее и я.
Квадратное помещение, в котором мы вскоре очутились, чем-то напоминало канализационный коллектор. Из него в разные стороны уходило четыре коридора, но отыскать нужный проход не составило никакого труда. Нас по-прежнему вела за собой мерцавшая в свете лампы Вуда кровь.
И все же чем дальше мы продвигались, тем слабее становилось ее сияние. Местами с потолка бежала грязная вода, а под ногами струились настоящие ручьи. На каждом пересечении подземных путей приходилось подолгу осматриваться, чтобы уловить мягкий отблеск тянувшихся за ацтекским божеством капель крови.
— Мы совершенно не продумали, как будем возвращаться обратно, — пробормотал я в спину сыщику.
— Выберемся как-нибудь! — беспечно отмахнулся тот.
Я подобной уверенности нисколько не разделял. В катакомбы мы спустились не меньше получаса назад и успели отмахать за это время изрядное расстояние. К тому же подземные ходы отличались изрядной запутанностью, временами попадались обвалы, дыры в полу и ржавые решетки, а некоторые проходы представляли собой узкие щели или темные норы. Было проще простого свернуть на обратном пути куда-нибудь не туда.
— О нет! — простонал я, когда цепочка засохших пятен привела нас к новому спуску.
Узенькая крутая лестница уходила в темноту, над ней опасно накренялась неровная каменная кладка. Томас Смит сумел пробраться по ступеням боком, мне же пришлось опускаться на корточки.
На новом уровне потолки оказались достаточно высоки, стены и вовсе поражали солидностью каменной кладки. Иногда в них попадались заваленные дверные проемы, а на пересечении двух проходов возникло ощущение, будто это ушедшая под землю улица древнего города.
— Ну и куда теперь? — негромко спросил я, озираясь по сторонам.
В одном из ходов мне почудился шум падающей воды, оттуда легонько веяло свежим воздухом, но сыщик ожидаемо направился в противоположном направлении. Вскоре пол оказался полностью покрыт мутной грязной жижей, пробираться по ней приходилось по переброшенным с камня на камень доскам, прогнившим и осклизлым. Моего настроения это совсем не улучшило.
Впрочем, что мне с грязи? Я вспомнил о жутком освежеванном теле с черными провалами глаз и поежился. Встречаться с земным воплощением ацтекского божка нисколько не хотелось.
— Это здесь, — прошептал вдруг Томас, поспешно уменьшая свечение фонаря.
Я присмотрелся и с трудом различил в сгустившемся полумраке окованную железными полосами дверь. Впрочем, каменная кладка косяка особой прочностью похвастаться не могла из-за рассохшегося раствора.
Смит приник к двери, прислушался, принюхался, отступил обратно ко мне и сообщил:
— Внутри кто-то есть. Тянет табаком.
— Следы ведут прямо сюда?
— Да, кровь на пороге.
— Тогда заходим, — решил я, взяв карабин на изготовку. Из-за расположенных за пистолетной рукоятью магазина и тяжелой электрической банки в прикладе баланс оружия смещался назад, обмотка ствола исправляла ситуацию лишь частично. При стрельбе очередями отдача сильно уводила пули вверх.
Томас приник к двери, осторожно потрогал ручку и сразу вернулся ко мне.
— Заперто, — пояснил он. — Что будем делать?
Я усмехнулся и достал из подсумка ручную гранату.
— А сам как думаешь?
Граната прекрасно уместилась в выемку меж камней; я аккуратно разжал усики чеки и обернулся к сыщику.
— Идешь за мной, — предупредил тот.
Памятуя о его таланте стремительного перемещения, я кивнул, выдернул чеку и отбежал за каменный уступ. Миг спустя взрыв разметал непрочную кладку, и слетевшая с петель дверь рухнула на пол. С потолка посыпались струйки пыли и полетели мелкие камни, но прочный свод подземелья выдержал удар, и обвала не случилось.
«Повезло», — промелькнуло в голове, а потом я выскочил из укрытия и бросился вслед за сыщиком к развороченному дверному проему.
Разумеется, не догнал. Томас буквально расплылся в туманную полосу и в один миг скрылся из виду. И сразу — стрельба!
Стоило только заскочить в просторную комнату, и я резким движением вскинул карабин. Яркий луч фонаря высветил распростертое на полу тело, потом мазнул по корчившемуся у стены подранку и сразу уперся в чью-то голую спину. Зеленое пятно мигнуло меж лопаток незнакомца, и я немедленно утопил спусковой крючок. Протрещала короткая очередь, и парня сбило с ног, прежде чем он успел выстрелить вдогонку бежавшему к дальней двери сыщику.
Томас Смит беспрепятственно скользнул в следующее помещение, и там немедленно загрохотали частые выстрелы, а мне на глаза попался боковой проход. На бегу добив тянувшегося к дробовику подранка, я запрыгнул в соседнюю комнату, и фонарь ослепил застигнутого врасплох противника. Он прикрыл ладонью глаза, а больше сделать ничего не успел — не теряя ни мгновения на прицеливание, я расстрелял его парой коротких очередей. Харкая кровью, парень сполз по стене на пол; его отмеченная зеленой точкой майка вмиг стала из белой багряно-красной.
Готов.
И сразу где-то неподалеку рванула граната! Я опрометью выскочил из комнаты, но помощь сыщику уже не понадобилась.
— Чисто! — крикнул он, выходя из дальнего коридора.
— У меня тоже! — ответил я, осветил мертвые тела и досадливо выругался: — Дьявол! Это не ацтеки!
И в самом деле — застреленные нами парни на краснокожих уроженцев Нового Света нисколько не походили, а один из них и вовсе оказался голубоглазым блондином.
— Возможно, ацтеки наняли бандитов, — не слишком уверенно предположил Томас Смит и попросил: — Карауль, я пройдусь по комнатам.
Сыщик на несколько минут скрылся в дальнем коридоре, потом вернулся с деревянным ящиком и с силой бросил его о стену.
— Знаешь, что это? — спросил он, вспоров перочинным ножом вывалившийся из подломленного короба пакет с каким-то белым порошком. — Это кокаин!
— Так мы не ошиблись адресом? — воспрянул я духом, поскольку вся контрабанда этого наркотика шла из земель, подконтрольных Теночтитлану. — Но что если это простые наркоторговцы?
Смит пожал плечами и приступил к более тщательному обыску. Я какое-то время стоял на карауле, потом не выдержал и присоединился к нему.
— Что у тебя, Томас?
— Здесь жило куда больше людей, чем мы застали, — сообщил сыщик и кинул мне банку, заполненную какими-то листьями. — И вот, взгляни!
— Что это? — удивился я, перехватив стеклянный сосуд левой рукой.
— Листья коки. Жрецы ацтеков жуют их, чтобы повысить концентрацию и снять усталость.
Я с трудом снял притертую крышку, вытащил один из листков и хотел уже сунуть его в рот, но Томас остановил меня:
— Брось, Лев, гадость жуткая.
— Мне нельзя спать.
— Тогда тебе понадобится пепел киноа, это их местное растение, — предупредил меня сыщик, порылся в вещах убитых и протянул какой-то сверток. — Держи. И не жуй листья, просто положи между зубами и щекой.
Я так и сделал и очень скоро ощутил онемение, как от укола обезболивающего. Пепел киноа сильно пах анисом, в нем попадались крупинки тростникового сахара, и это хоть как-то смягчало горечь листьев.
— Лев! — позвал вдруг меня Томас, который все это время не переставал обшаривать помещение. — Помоги!
Вдвоем мы оттащили из угла комнаты деревянный щит и обнаружили под ним люк с мощными железными петлями. Взламывать его не пришлось: навесной замок валялся рядом.
— Открывай! — распорядился Смит, а сам встал сбоку с карабином в руках.
Я с натугой откинул массивную крышку и сразу отступил в сторону, доставая из подсумка осколочную гранату, но в небольшом квадратном подвале живых не оказалось, лишь на каменной плите лежало тело со вскрытой грудной клеткой. Вырезанное сердце поместили в ритуальную чашу; импровизированный жертвенник и пол пятнала подсохшая кровь. От запаха смерти и сырости подвело живот.
И уж не знаю, был ли покойник ацтеком, но уроженцем Нового Света он являлся совершенно точно. Черные как смоль волосы и смуглая, слегка красноватого оттенка кожа свидетельствовали об этом со всей очевидностью.
— Прикрывай! — приказал сыщик, по деревянной приставной лестнице спускаясь вниз.
В подвале он долго не пробыл и выбрался обратно мрачнее тучи.
— Плохо дело, — сообщил он мне. — В клетке лежат женские вещи. Там держали шестую пленницу.
— Они похитили кого-то заранее! — сообразил я.
— Мы должны остановить их! — заявил Томас и решительно зашагал на выход. — Идем, Лев!
Я задержался прихватить с собой банку листьев коки и нагнал Смита уже в выбитых взрывом гранаты дверях.
— Подожди, Томас! Что ты собираешься делать?
— Место мы знаем — катакомбы под Дворцовой площадью. Время тоже известно — прямо сейчас. Надо спешить!
Я в сердцах сплюнул под ноги комок размякших листьев и остановил сыщика, ухватив его за плечо.
— Ты шутишь?! — поинтересовался я, мрачно глядя на него сверху вниз. — Представляешь, сколько мы будем добираться отсюда до императорского дворца? Под землей? Не зная пути?
— У меня отличное чувство направления! — ответил Томас Смит, выдернул руку и уверенно зашагал по проходу, но сразу обернулся. — Хорошо, сейчас выберемся наверх и поймаем извозчика. Устроит?
— Устроит.
— Тогда идем, у нас мало времени!
Но если сыщик обладал отменным чувством верного направления, то у меня был неплохой нюх на неприятности; в особенности на неприятности сверхъестественные.
Поэтому, когда спину обдало холодом, я не стал грешить на сквозняк, а резко развернулся и вскинул карабин. Выскочивший из темноты ацтек со вскрытой грудной клеткой ринулся в атаку, но метатель Гаусса вмиг выплюнул в него полдюжины пуль, и голова мертвеца расплескалась мозгами. Он сделал после этого еще несколько неуверенных шагов, выронил обсидиановый клинок и повалился на пол.
И в тот же миг эманации чьей-то инфернальной сущности обожгли душу невидимым огнем, и я буквально физически ощутил, как стремительно приближается к нам некое потустороннее существо.
— Опоздали! — охнул Томас Смит, а потом стало не до разговоров.
Подземный ход заполнил туман, пелена принялась жалить холодом и вытягивать силы, сковывать непонятным оцепенением руки и ноги. Замелькали фигуры восставших из мертвых бандитов, но толком различить их никак не получалось: электрический свет фонарей вяз в непроницаемой белизне, не в силах справиться с ее противоестественной сутью.
Я наугад выпустил несколько коротких очередей и попятился, левой рукой вытягивая клапан подсумка.
— Томас, прикрывай! — крикнул я сыщику, нашарив зажигательную гранату.
С тихим лязгом отскочила чека, алюминиевый цилиндр улетел в туман и миг спустя расплескался там обжигающим пламенем белого фосфора. Колдовская защита оказалась сожжена в один миг, ходячие мертвецы повалились, объятые пламенем, но за ними крались совсем другие твари. Ловкие, прыгучие и зубастые, напоминавшие одновременно собак и обезьян. Демоны с пастями, полными острых клыков.
Мы открыли по ним огонь из метателей Гаусса, и пули с титановыми оболочками принялись прошивать белесые, полупрозрачные тела, оставляя жуткие раны. Демоны не успели в полной мере обрести плоть, но дело было вовсе не в недостатке воображения у малефика, воплотившего в реальность этот кошмар. Инфернальным тварям требовались кровь и плоть людей.
Наша плоть и кровь!
— Отходим! — скомандовал Томас, а стоило мне отступить, сыщик метнул в толпу преследователей осколочную гранату.
Я добавил к ней еще один зажигательный снаряд, и мы со всех ног бросились наутек. Грохнуло, хлопнуло, зашипело химическое пламя, и тут же в спину повеяло лютой злобой, которая могла растворить плоть человека, будто концентрированная кислота.
Откуда-то сбоку выскочил еще один демон, но фонарь Томаса вовремя высветил его, и тяжелые пули отбросили тварь в сторону.
— Сюда! — крикнул Смит, перескочил через таявшее тело демона и юркнул в боковой проход.
Я свернул следом, а в следующий миг по коридору со стремительностью пушечного ядра промчался сгусток тумана. Волна холода расползлась по стенам колючей наледью, сыщику пришлось кинуть за спину зажигательную гранату, отсекая туман от нас вспышкой химического пламени.
Поскальзываясь на засыпанных щебнем ступенях, мы взбежали на лестницу, развернулись и несколькими длинными очередями изрешетили преследовавших нас демонов. Потом рванули дальше, но уже в следующем помещении Томас споткнулся о какой-то обломок и покатился по земле. Этой малости хватило инфернальным преследователям, чтобы нагнать нас и ринуться в атаку сразу из двух коридоров. Без фонарей нам бы пришел конец, но лучи электрических ламп не только слепили демонов, но и позволяли стрелять, не тратя время на прицеливание.
Очередь! Очередь! Еще одна!
Белесые полупрозрачные твари замертво валились с ног. Зеленое пятно прицельной метки перескакивало с одного безволосого создания на другое, на миг замирало на оскаленных пастях или промеж красных глаз и тут же прыгало дальше, стоило лишь хлопнуть негромкому выстрелу.
На моем карабине предательски замигал огонек низкого заряда электрической банки, но я продолжал безостановочно жать спуск, пока Томас Смит сбивал прикладом замок с ржавой решетки в углу, куда нас оттеснили демоны.
Из сквозной дыры в полу потянуло жутким холодом, я скинул вниз один из последних зажигательных зарядов, и сразу Томас Смит дернул меня за собой. С замком ему справиться не удалось, зато получилось выломать из кладки сразу два железных прута. В эту прореху мы и протиснулись.
Проход шел под уклон, потолок постепенно снижался, в желобе под ногами текли нечистоты, и стало ясно, что нас угораздило забраться в трубу ливневой канализации. Оставалось надеяться, что она приведет не в сливной коллектор…
— Свежим воздухом тянет! — хрипло выдохнул сыщик и кинул навстречу демонам зажигательную гранату. Электрические батареи карабинов к этому времени уже окончательно сели, и оружие перестало стрелять очередями, да и одиночными выстрелами срабатывало через раз.
За спиной вспыхнуло ослепительное белое пламя, оно пожрало призрачную плоть демонов, и те забились в беззвучных корчах, плавясь и растворяясь, не в силах ничего противопоставить стихии химического огня.
Мы с Томасом ускорились, вкладывая в этот рывок последние силы, а потом сыщик вдруг всплеснул руками и вывалился из трубы. Не успев остановиться, я вслед за ним спрыгнул в темноту, но, к счастью, в полутора метрах под трубой шел каменный выступ, куда и упал мой потерявший осторожность напарник. Нам еще повезло — дальше тянулась свинцовая гладь Ярдена.
Сумев устоять на ногах, я сорвал с Томаса подсумок, выдернул чеку первой попавшейся гранаты и вместе с собственным боезапасом с размаху зашвырнул его в сливное отверстие.
— Бежим!
Мы поспешили прочь, а потом за спиной гулко хлопнуло, и на улицу выбросило длинный столб белого дыма. Сразу последовал новый, куда более мощный взрыв; из трубы, словно из жерла вулкана, выплеснулось жгучее пламя, полетели обломки камней. Миг — и канализация оказалась полностью перекрыта обвалившейся кладкой.
Выбрались!

7

По узкому выступу гранитной облицовки набережной мы добрались до ближайшего дебаркадера и зашвырнули подальше в реку оба карабина, предварительно сняв с них фонари.
Остановленный сыщиком извозчик поглядел на нас с неприкрытым сомнением, но за двойную плату все же согласился отвезти в порт. Там в уборной небольшого кафе, пока Томас Смит ходил отправлять в Детективное агентство Пинкертона очередную телеграмму, я худо-бедно привел себя в порядок, а потом с чашкой крепкого черного кофе встал на террасе и принялся наблюдать за ярко освещенными палубами океанских лайнеров.
Оттуда доносились отголоски музыки и частые взрывы смеха. Нестерпимо захотелось позабыть обо всех проблемах, выкрасть из родительского дома Лили и отправиться с ней в кругосветный круиз. Или хотя бы просто уехать на континент.
Сейчас для счастья мне хватило бы и такой малости. Жаль, не судьба.
Возникла даже мысль позвонить Лилиане, но прежде чем я успел претворить ее в жизнь, вернулся растрепанный Томас Смит. Сыщик заказал кружку светлого, расплатился и встал рядом со мной.
— Лев, уверен, что ритуал уже состоялся? — спросил он, сделав несколько жадных глотков пива.
— Демоны тебя в этом не убедили? — ответил я вопросом на вопрос. — В самом деле?
Сыщик вздохнул и вытер с усов пену.
— И что теперь?
— Понятия не имею.
— А контакты в лейб-гвардии?
Я рассмеялся.
— После сегодняшнего фиаско?
— Твои предложения?
Допив кофе, я поставил пустую чашечку на ближайший стол и тяжело вздохнул.
— Надо поговорить с Мораном.
Томас поморщился и приподнял руку с замотанными бинтом обрубками пальцев.
— Уверен? А если он как-то связан с произошедшим?
— Вот и узнаем наверняка. — Я поежился от пронзительного ветерка, дувшего с воды, и позвал сыщика за собой: — Идем, других вариантов у нас все равно нет.
Смит немного поколебался, потом сдался и двинулся вслед за мной, но видно было, что окончательно его убедить не получилось. Пока извозчик вез нас к оставленному у Риверфорта самоходному экипажу, сыщик напряженно молчал, а затем принялся нервно вышагивать из стороны в сторону в ожидании прогрева парового движка.
— Уверен, что это хорошая затея? — не выдержал он в конце концов.
— Не уверен, — признался я, надевая пиджак. — Но какие варианты? Если договоримся, Моран решит все наши проблемы.
— А если не договоримся?
Я лишь улыбнулся. Такой исход устраивал меня гораздо меньше, но я был готов и к нему.
— Дьявол! — по-своему расценил мою улыбку Томас Смит. — Не хочу ничего знать!
— Не беспокойся, я все сделаю сам.
— А демоны? Что, если они выберутся из катакомб?
— В город им дорога закрыта, — уверил я сыщика. — Какой бы ритуал ацтеки ни провели, он проявит себя исключительно под землей.
От потустороннего воздействия Новый Вавилон, как и большую часть империи, защищали мощные электромагнитные передатчики, и сомневаться в их действенности у меня не было никаких причин. Наука сильнее магии.
— Хорошо, Лев! — вздохнул Томас, поглаживая повязку на шее. — Хорошо! Как мы поступим?
Я пожал плечами.
— На работе к Морану не подобраться. Надо выяснить, где он живет, и… поговорить по душам. Уверен, я с этим справлюсь.
Томас Смит кисло глянул в ответ и вдруг сообщил:
— Я знаю, где он живет.
— В самом деле? — изумился я.
— Да! — сознался сыщик. — Да, я тоже думал поговорить с ним с глазу на глаз. — И он вновь прикоснулся к повязке на шее. — Не люблю, знаешь ли, когда бритвой по горлу!

По пути мы заехали за чемоданчиком ирландского убийцы и, пока Томас поглядывал по сторонам, я блуждал с фонариком по высокой траве. Отыскал чемодан, проверил, надежно ли закреплен на стволе пистолета глушитель, несколько раз вхолостую спустил курок, потом дослал патрон и спрятал «Веблей — Скотт» под пиджак.
Сыщика эти манипуляции нисколько не вдохновили, но отказываться от предложенного мною плана он не стал. Иных способов разобраться в происходящем у нас попросту не было.

Бастиан Моран жил в тихом районе поблизости от Посольского квартала. Между его домом и Старым городом протянулся безымянный канал, мутные воды которого служили своеобразной границей между строгостью исторической застройки и вычурностью современной архитектуры модерна.
Дабы не смущать частную охрану комплекса из трех пятиэтажных зданий, Томас Смит решился, положась на волю случая, бросить самоходную коляску в соседнем переулке и провел меня через небольшой, мрачноватый на вид сквер к общей ограде домовладения.
— Пятый этаж, третье и четвертое окно от угла, — указал он мне квартиру главного инспектора. — Семьи у него нет, любовницу если и содержит, то где-то в другом месте, а прислуга на ночь расходится по домам. Консьерж вооружен, через парадное тебе не пройти.
— И не собирался, — хмыкнул я, закинув на плечо прихваченный из «Форда-Т» моток прочной веревки.
Сыщик подсадил меня, помогая забраться на ограду; я распластался на ней и осмотрел территорию с высоты двух с половиной метров. У канала и парадных горели газовые фонари, но в глубине комплекса сгустились густые тени.
— Ну все, пошел, — выдохнул я и скользнул вниз.
Укрываясь за аккуратно подстриженными кустами, я подобрался к крайнему зданию, осторожно выглянул из-за его угла и сразу понял, что пробраться незамеченным к дому старшего инспектора — задача не просто нетривиальная, а попросту невозможная, если только ты не легендарный японский ниндзя.
Поэтому рисковать я не стал, прошелся по аккуратному газончику, подпрыгнул, схватился за нижнюю перекладину пожарной лестницы и легко взобрался на крышу с резными фигурами печных труб. Стараясь не топать по кровле, я перебрался на противоположный край и тихонько рассмеялся себе под нос: глазомер меня не подвел, расстояние между соседними домами и в самом деле не превышало полутора метров.
Не мало? Но и не много.
Я быстро глянул вниз, убедился, что во дворе никого, а потом сжался и резко распрямился, подобно выскочившей из крепления пружине. Миг полета над двадцатиметровой пропастью завершился ударом о соседнюю крышу, ботинки гулко стукнули по железному листу, и, гася инерцию движения, пришлось кувыркнуться через голову и распластаться на животе.
Несколько секунд я лежал и напряженно вслушивался в тишину, но никто не поднял крика и не засвистел в свисток. Было тихо, лишь в какой-то квартире на одном из верхних этажей по-прежнему крутили пластинку Билли Мюррея «Любая девица».
Убедившись в отсутствии опасности, я поднялся на ноги и сразу зашипел от боли в недолеченном до конца бедре. К счастью, обошлось без судорог, на подвижности последствия ранения никоим образом не сказались.
Машинально отряхнув пиджак и штанины, я перебрался к краю крыши и замер в тени печной трубы. Вид с высоты открывался просто чудесный: темная линия канала и строгая архитектура Посольского квартала за ней, высоченные шпили с сигнальными огнями и тусклые огоньки звезд в подернутом серой дымкой небе.
Мне всегда нравилось наблюдать за ночным городом. С самого детства.
Вспомнилась фамильная усадьба на склоне Кальварии, сердце защемило от глухой тоски. И сразу зашуршало за спиной.
— Красота, драть! — объявил Зверь, выбираясь из-за дымовой трубы. — Скажи, Лео, почему люди не живут на крышах?
— Дьявол! — выдохнул я. — Напугал!
— А что так? Совесть не чиста? — осклабился альбинос, демонстрируя полную пасть клыков, и достал сигару. — Посидим, покурим?
— Убери! — потребовал я, хотя глаза вымышленного друга светились едва ли не ярче любого сигаретного огонька.
Зверь послушно спрятал сигару, уселся на крышу и предложил:
— Давай просто помолчим, как в старые добрые времена.
— Некогда, — отказался я.
— Моран еще не приехал. Весь в делах, весь в заботах. Такое повышение, шутка ли! Давай посидим, Лео.
— В другой раз.
— А он будет? — усомнился альбинос, передвинулся к краю крыши и посмотрел вниз. — Вот сейчас ты сорвешься и расшибешься в лепешку, и что тогда? Что тогда, малыш?
— Не сорвусь! — зло глянул я в ответ, захлестнул трубу прихваченной с собой веревкой, тщательно затянул узел и лишь после этого пропустил свободный конец под мышками.
Зверь с сомнением проследил за моими действиями, затем выставил перед собой правую руку и задумчиво пошевелил когтистыми пальцами.
— Уверен, малыш?
— Сгинь! — выругался я и ступил с крыши, упираясь ногами в стену. Веревка натянулась, но мой вес выдержала, позволив благополучно спуститься на небольшой балкончик с ограждением из гнутых металлических прутьев.
И вот там я уже едва не свернул себе шею, наступив на стул, на котором, вероятно, любил сиживать, любуясь окрестными видами, Бастиан Моран. Сердце так и ухнуло куда-то вниз.
Зверь перегнулся через край крыши и спросил:
— Убьешь его, как Марлини?
При упоминании гипнотизера по спине у меня побежали мурашки, но я промолчал и присел у балконной двери с отверткой в руке. Впрочем, взламывать замок не пришлось — шпингалет задвинут не был.
Тогда я вооружился пистолетом с глушителем и осторожно скользнул на небольшую кухоньку. Там задерживаться не стал, включил потайной фонарь и отправился в спальню. Но старшего инспектора дома и в самом деле не оказалось.
Решив подготовиться к встрече Морана, я снял наволочку с подушки и затаился в прихожей, в укромном закутке у шкафа для верхней одежды. Простоял там минут десять, но вскоре начали слипаться глаза и потянуло в сон.
Это мне совсем не понравилось, и я отправился на осмотр квартиры.
Больше всего поразила полностью занимавшая одну из комнат коллекция фарфоровых миниатюр. Все остальное — обширная подборка патефонных пластинок в гостиной, дорогое вино в баре, картины на стенах и даже богатая библиотека со стопкой непрочитанных научно-популярных журналов, в основном медицинской тематики, — оставляло впечатление простого стремления соответствовать кругу общения. Не удалось заглянуть лишь в оружейный шкаф; тот оказался заперт сразу на несколько сложных замков.
В рабочем кабинете старшего инспектора я уселся за письменный стол и принялся один за другим выдвигать его ящики, но не отыскал ни ключей, ни каких-либо рабочих документов. Зато наткнулся на карманный браунинг с досланным в патронник патроном, и мне показалось правильным извлечь из рукояти магазин и передернуть затвор.
В этот момент на улице послышались хлопки порохового движка, и я быстро вернул магазин на место, закрыл ящик и с наволочкой в руках перебежал в прихожую. Вскоре на лестничной клетке послышались шаги, затем лязгнул провернувшийся в замке ключ и распахнулась дверь.
Бастиан Моран шагнул через порог, включил в прихожей свет и направился в гостиную, но вдруг замер на месте и опустил руку к поясной кобуре. Я в один миг оказался у него за спиной, накинул на голову наволочку и, не особо сдерживаясь, приложил рукоятью пистолета по затылку.
Старший инспектор рухнул как подкошенный, и мне едва удалось удержать его от падения. Никакого человеколюбия — попросту не хотелось нашуметь и переполошить соседей снизу.
Обезоружив Морана, я затащил его в кабинет, усадил на стул и навалил грудью на столешницу, а сам через боковую дверь вышел в гостиную и принес с кухни два ножа — серебряный столовый и обычный разделочный.
Вернулся как раз вовремя: хозяин квартиры уже начал шевелить руками, но еще бессознательно, только-только приходя в себя.
— Не дергайтесь, Бастиан! — предупредил я, доставая заткнутый за ремень брюк «Веблей — Скотт» с закрепленным на стволе глушителем. — Просто снимите наволочку и верните руки на стол.
Старший инспектор повиновался, с ненавистью глянул на меня и выругался:
— Вонючий ублюдок!
Прическа его растрепалась, губа припухла, а на щеке темнел свежий кровоподтек, но глаза смотрели твердо и остро, без малейшего испуга.
— Давайте воздержимся от оскорблений, — предложил я.
— Это констатация факта! От тебя разит помойкой!
— Прострелить вам ногу? В свете последних событий это доставит мне несказанное удовольствие!
— Голову себе прострели!
Я только хмыкнул, продолжая удерживать собеседника на прицеле пистолета.
— Зачем вы наняли Линча убить меня?
Вопреки ожиданиям, Бастиан Моран не показался этим заявлением ни удивленным, ни встревоженным.
— Зачем я нанял его? — изогнул он крутую бровь. — Тебя надо остановить, вот зачем!
— И чем я вам так не угодил?
— Ты не человек, а кровожадное животное. И своей смертью окажешь человечеству огромную услугу.
— Бред! — отрезал я. — Анализы…
Старший инспектор подался вперед и оскалился.
— Не знаю, что не так с анализами, но ты оборотень!
— Вы предвзяты!
— У меня достаточно улик!
— Улик? — не выдержал я. — Этот чертов ирландец нашпиговал меня серебром, но я стою здесь перед вами, а вы еще говорите о каких-то там уликах?!
Бастиан Моран хмуро глянул в ответ и покачал головой.
— Должно быть, этот кретин воспользовался другими патронами.
— Хорошо, — улыбнулся я. — Вы готовы поверить собственным глазам? Готовы выслушать меня, если я докажу, что не являюсь оборотнем?
— И как ты собираешься это сделать?
Я переложил пистолет в левую руку и взял со стола разделочный нож.
— Вы наверняка в курсе, старший инспектор, что организм оборотня отличается ускоренной регенерацией. Их раны заживают чрезвычайно быстро, это общеизвестный факт.
— Общеизвестный, — подтвердил Моран.
Я провел ножом по запястью, и острый клинок легко рассек кожу, потекла кровь.
— Не заживает, — усмехнулся я.
— Это какой-то трюк…
Но к подобному скептицизму старшего инспектора я был готов и заменил кухонный нож серебряным.
— Ваше собственное столовое серебро, не так ли? — спросил я, стиснул зубы и с силой резанул запястье, вспарывая кожу не слишком острым клинком. И снова потекла кровь.
— Испортишь мне персидский ковер! — брюзгливо заметил Бастиан Моран.
Я вернул пистолет в правую руку, левую протянул старшему инспектору.
— Сталь и серебро, видите разницу?
— Здесь вообще ничего не видно! — ответил Моран.
— Так включите лампу!
Старший инспектор последовал совету, присмотрелся и был вынужден признать мою правоту.
— Значит, все же не оборотень… — пробормотал он себе под нос. — Странно. Я был уверен… — Он откинулся на спинку стула, продолжая удерживать руки прижатыми к столешнице. — И чего же вы, Леопольд, от меня хотите? Вас беспокоит уголовное преследование?
— Беспокоит, — подтвердил я и потребовал: — Отзовите обвинение! Теперь вы знаете, что я невиновен!
Старший инспектор посмотрел на меня с неприкрытым сомнением, потом вздохнул.
— Что ж, думаю, это можно устроить. Потребуется оформить кое-какие бумаги и повторно снять показания, но все решаемо. Что-то еще?
— Да, — кивнул я, опуская пистолет. — Раз уж мы пришли к взаимопониманию в этом вопросе, есть еще один момент, который мне хотелось бы с вами обсудить…
Я лишь на миг отвлекся взглянуть в окно, но и этого краткого мгновения хватило Морану, чтобы распахнуть верхний ящик письменного стола и наставить на меня браунинг.
— Брось оружие! — потребовал старший инспектор. — Немедленно!
— Ну а теперь-то что? — поморщился я, и не подумав выполнить это распоряжение. — Обвините меня во взломе с проникновением или в нападении на представителя органов государственной власти? Не перебор, как считаете?
Лицо Бастиана Морана закаменело, он поднялся из-за стола, слегка покачнулся и перехватил пистолет двумя руками. Полагаю, всему виной было головокружение после удара по затылку.
— Ничего личного, Леопольд, — безучастным голосом произнес старший инспектор, — вам просто не повезло с родней.
— Как так?
— Дело в вашей кузине, — пояснил Бастиан Моран. — В ее высочестве кронпринцессе Анне, нашей будущей императрице. Если разобраться, я даже оказываю вам услугу…
— О чем это вы?!
— Ее высочество больна. Врожденный порок сердца, жить ей осталось немного. Но ходят упорные слухи о возможной пересадке сердца, и наибольшие шансы на успешную операцию будут в случае, если донором станет близкий родственник. Единственный близкий родственник принцессы — это вы.
Я усмехнулся из-за внезапно накатившего ощущения дежавю.
— Пустите меня под нож ради интересов империи?
Бастиан Моран скривился.
— Вовсе нет! Ради интересов империи вам придется умереть!
— Что?!
— Империи нужна сильная рука! — объявил старший инспектор. — Вечно больная девчонка, зависшая между жизнью и смертью, не способна править государством. Если оставить все как есть, не пройдет и трех лет, как страна распадется на отдельные провинции и начнется война всех против всех. Погибнут миллионы! И погибнут совершенно напрасно, всего лишь из-за дрянной крови, отравленной проклятием падших!
— Крамола!
— Истина! Я никогда не скрывал своих механистических убеждений! Вы и подобные вам — всего лишь пережитки прошлого. Вы тормозите прогресс, извращаете саму его суть! Вторая Империя — это империя обычных людей, сиятельным в ней не место!
Я кивнул, но не в знак согласия, а просто показывая, что мне понятны мотивы собеседника.
— Так обвинение в убийстве индусов — лишь предлог?
— Разумеется! Все испортил фон Нальц. Старый дурень отмел все собранные мной улики!
— Значит, заговор? — не удалось удержаться мне от презрительной усмешки. — Теперь понятно, как вы получили новое назначение. Всего-то понадобилось закрыть глаза на ритуальные убийства. Кому какое дело до зарезанных ацтеками шлюх? Тем более с порченой кровью сиятельных. Сиятельным ведь не место в империи, правильно?
Бастиан Моран прищурился, и сразу сухо щелкнул боек браунинга.
Я ожидал подобного исхода с самого начала разговора и все же на миг закаменел от неожиданности. И эта мимолетная заминка решила все дело. Старший инспектор не стал передергивать затвор, досылая патрон взамен осечного, а вместо этого стремительным прыжком выскочил в боковую дверь.
А я опоздал. Приглушенный глушителем выстрел хлопнул уже вдогонку, и пуля впустую засела в дверном косяке. В следующий момент раскатисто грохнул браунинг, и я бросился наутек. Через вторую дверь выбежал в темный коридор, промчался на кухню и выскочил на балкончик. Там сунул пистолет рукоятью в боковой карман пиджака, ухватился за веревку и, упираясь ногами в стену, принялся взбираться на крышу. А только перевалился через ее край, вдогонку хлопнул запоздалый выстрел.
— Опять облажался! — обидно рассмеялся сидевший у дымовой трубы Зверь, невесть где разжившийся за это время бутылкой дорогого коньяка.
Ничего не ответив, я разбежался и перескочил на соседний дом. Домчался до пожарной лестницы, спустился по ней и спрыгнул на газон. Во дворе вовсю надрывался свисток консьержа, но предугадать мой путь отхода никому не удалось, и перебраться через ограду получилось, прежде чем в тот угол прибежали ночные сторожа.
Рухнув в колючий куст, я сразу вскочил на ноги и метнулся через сквер навстречу вспыхнувшим фарам самоходной коляски. «Форд-Т» резко тронулся с места, я на бегу заскочил в распахнутую дверцу, и мы помчались прочь.
— Что стряслось? — потребовал объяснений Томас Смит, напряженно крутя баранку.
— Моран заодно с заговорщиками!
— Ты убил его?
— Нет. Не вышло.
Сыщик досадливо выругался, но я оправдываться не стал.
У меня была прекрасная возможность застрелить Бастиана Морана, ведь я точно знал, что его пистолет не заряжен. Я мог, но не сделал этого.
Моран должен был передернуть затвор! Он должен был передернуть затвор и умереть! Тогда я застрелил бы его без малейших колебаний и мук совести.
Но хитрый лис раскусил мою игру, и получилось, как получилось.
Я беззвучно выругался, и тут тишину ночного города разорвал раскат оглушительного грома, ударная волна согнула деревья, зазвенело выбитое стекло.
— Что за черт?! — выругался Томас, ударяя по тормозам.
«Форд-Т» пошел юзом и едва не опрокинулся, но я этого даже не заметил. Все мое внимание приковало к себе призрачное сияние над Старым городом. Низкие облака там пожирал адский пламень, и это не было иллюзией — объятые огнем дирижабли рушились на крыши домов один за другим.
— Что происходит, Лев?! — дернул меня за руку Томас Смит, с ужасом наблюдая, как все выше вгрызается в небо зловещий багрянец.
— Ад вырвался на волю, — ответил я, не в силах отвести глаз от ужасающего зрелища.
Ярче всего небосвод пылал над императорским дворцом, и у меня не было ни малейших сомнений в том, что столь жутким образом проявился заключительный ритуал ацтекских жрецов, а электромагнитное излучение не сумело удержать потустороннюю силу в катакомбах.
Преисподняя вырвалась на улицы Нового Вавилона, и я боялся даже представить, сколько потребуется усилий, чтобы очистить от этой мерзости город. Более того — не знал, получится ли это сделать вообще…

Часть шестая
Ангел. Проклятая кровь и воплощенные кошмары

1

Бывают ситуации, когда сознание просто отказывается воспринимать происходящее и не оставляет ощущение дурного сна. Кажется, что достаточно просто закрыть глаза, вновь открыть их — и чудесным образом ситуация изменится к лучшему сама собой.
Не изменится, уж поверьте на слово. Я в этом кое-что понимаю…

Новый Вавилон, оплот научного мира и сердце могучей империи, на поверку оказался гнилым яблоком. Проклятая кровь падших инфернальным червем подточила его изнутри и стала той отмычкой, что открыла дорогу потустороннему. И пусть заполошная стрельба доносилась пока только из Старого города, не приходилось сомневаться, что спешно возводимые баррикады не сумеют сдержать демонов надолго.
Оставалось надеяться на электромагнитные волны и, как ни странно, законы магии: по всем правилам проведения ритуалов опоясывавший Старый город круг, на котором располагались места жертвоприношений, должен был заточить потусторонних созданий внутри себя. Пусть не навсегда, а лишь на какое-то время, но заточить.
Свечение над городом мало-помалу угасло, но не исчезло полностью, а собралось жгучим багряным пятном прямо над императорским дворцом, словно гигантское дьявольское око. Высыпавшие на улицы горожане с ужасом наблюдали за небесным огнем; кто-то истерично кричал о скором конце света, кто-то сохранил присутствие духа и толковал о столкновении Земли с гигантской кометой. Простаки оплакивали безвременную кончину ее высочества, циники шептались о государственном перевороте. Самые умные при виде входящих в город армейских частей отправились со спешно упакованными чемоданами прямиком в порт, но таковых было совсем немного.
А вот сутолоки на улицах оказалось преизрядно. До Леонардо-да-Винчи-плац, куда взялся подвезти меня Томас Смит, мы в итоге добирались больше двух часов. То и дело приходилось гудками клаксона отгонять с проезжей части встревоженных зевак и пропускать бесконечные колонны кативших к центру броневиков и паровых грузовиков с безоткатными орудиями и мощными гаубицами на прицепах.
Высадив меня, сыщик отправился на центральный телеграф, намереваясь оповестить о случившемся Детективное агентство Пинкертона, а я перебрался через забор во двор лавки «Механизмы и раритеты» и постучал в заднюю дверь.
Александр Дьяк открыл почти сразу; подобно большинству горожан, он в эту ночь не спал.
— Что происходит, Леопольд Борисович?! — встревоженно спросил старый изобретатель.
Пока хозяин лавки отпаивал меня чаем, я быстро ввел его в курс дела.
— Все намного хуже, — заявил Дьяк, выслушав рассказ о событиях сегодняшнего дня. — Много-много хуже, Леопольд Борисович!
— О чем вы?
— Идемте, я покажу! — позвал изобретатель меня за собой в заднюю комнату.
Я допил чай, вновь наполнил стакан и лишь после этого отправился в подсобное помещение. В голове стоял туман, невыносимо хотелось спать, и только крепкий терпкий напиток хоть как-то позволял справляться с сонливостью.
В дальнем углу мастерской размеренно шуршал грифелем по бумажной ленте какой-то прибор. Дьяк встал рядом и пояснил:
— Это грозоотметчик, он ничего не излучает, просто регистрирует электромагнитные колебания. Я настроил его на нужную волну, и вот, посмотрите… — Дьяк протянул мне обрывок бумажной ленты, где змеилась непрерывная ломаная линия. — Это прибор фиксировал до вчерашнего дня. Но вечером картина изменилась самым кардинальным образом!
Различия между старым рисунком и линией, которую вычерчивал грозоотметчик сейчас, и в самом деле были видны невооруженным глазом. Экстремумы остались прежними, но в середине диапазона царила полная каша.
— Они изменили сигнал, — прошептал я. — Вот почему демоны вырвались из катакомб! Когда это произошло?
Александр Дьяк принялся рыться в своих бумагах, потом хлопнул себя по лбу и достал блокнот.
— За два часа до полуночи, — сообщил он, просмотрев рабочие пометки.
— Сразу после ритуала! — охнул я и заходил из угла в угол, а потом повернулся к изобретателю. — Это не случайное совпадение! Это предательство! Не знаю, кто в движении «Всеблагого электричества» отвечает за передачу сигнала, но мы должны заставить его восстановить правильные настройки!
Александр Дьяк лишь покачал головой.
— Боюсь, все не так просто.
— В смысле? — не понял я, отставил стакан с чаем на верстак и спросил: — Что вы имеете в виду, Александр?
Изобретатель тяжело вздохнул и пояснил свои слова:
— Боюсь, речь идет о другом сигнале на той же волне. Если совместить листы, то в графике становятся заметны элементы оригинального сигнала. Вчера вечером включился новый передатчик! Он работает на той же частоте, что и передатчики «Всеблагого электричества», и сигналы накладываются друг на друга. Это каким-то образом нарушает защиту…
Я покачал головой.
— Не верю в подобные совпадения.
— О совпадении и речи быть не может! — уверил меня Дьяк. — Посмотрите сами: новый излучатель передает чрезвычайно схожий сигнал и за счет этого заглушает старый.
— Это слишком сложно для меня.
— Помните, вы просили меня перевести в морзянку Pater Noster и передать его в эфир? А теперь представьте, что кто-то одновременно посылает такой же сигнал, но в обратном порядке, как это водится на черных мессах! Это просто аналогия, но сам принцип…
— О дьявол! Александр, кому вы направляли выкладки собственных исследований, Эдисону и Тесле? Так?
— Я никого ни в чем не обвиняю! — в штыки воспринял мои подозрения Александр Дьяк. — Не единожды случалось, что разные ученые совершали одни и те же открытия независимо друг от друга практически одновременно!
— Эдисон и Тесла, — повторил я, вспомнил о недавнем заговоре, когда преступники оказались вооружены электрическими метателями совместного производства «Кольта» и «Электрического света Эдисона» и вздохнул: — Эдисон…
— Прошу вас воздержаться от огульных обвинений! — возмутился Дьяк. — Это просто чудовищно!
— Бросьте, Александр! — перебил я изобретателя. — Мы не на суде! Расскажите об этом новом передатчике. Можно вычислить его местонахождение?
Дьяк вздохнул и поманил меня к задней двери. Распахнул ее и указал на багряные облака над дворцом.
— Передатчик там! — уверенно заявил старик.
— Почему вы так решили?
— Свечение облаков вызвано повышенной концентрацией потусторонней энергии, — пояснил изобретатель, закрывая дверь. — Судя по диаметру сияния, мощность передатчика невелика и он покрывает только центральную часть Старого города, а мой грозоотметчик ловит лишь отголоски его сигнала.
— В самом эпицентре… — пробормотал я. — Во дворце…
— Я постелю вам на диване, — предложил Александр Дьяк и, шаркая домашними тапками по полу, ушел в кладовку. — Утром поеду в лекторий «Всеблагого электричества», они должны знать, что происходит. И не отговаривайте меня, Леопольд Борисович. Не отговаривайте! Я все решил!
Я не стал даже пытаться.
На текущий момент инфернальное воздействие коснулось лишь района императорского дворца, но остальной город оставался в опасности до тех самых пор, пока работает таинственный передатчик. Вдруг его запустили не на полную мощность или он такой не один?
От тяжелых раздумий разболелась голова; в доме стало тесно и душно, словно я, подобно сказочной Алисе, вдруг увеличился в размерах.
— Александр! — окликнул я изобретателя. — Возьму ваш плащ?
— Вы куда-то собрались? — удивился старик.
— Пройдусь.
— Берите, конечно! — разрешил Александр и сразу забеспокоился: — Вы надолго?
— Дождитесь меня, — попросил я. — Сходим в лекторий вместе.
— Договорились! — обрадовался старик, приободренный моей поддержкой.
Жалея о невесть где позабытом реглане, я с трудом влез в слишком узкий и короткий плащ, нацепил на макушку синюю фетровую шляпу и вышел за дверь.

На улице с неба сыпалась мелкая холодная морось: я вышел с заднего двора лавки и поспешил на звуки стрельбы. Артиллерийская канонада в окрестностях императорского дворца не смолкала ни на миг, орудиям вторило стрелковое оружие — хлопали винтовки, часто-часто тарахтели пулеметы; изредка окна домов звенели от далеких разрывов бомб. В небе кружили армейские дирижабли, но к захваченному демонами району они приближаться не рисковали.
Горожан к этому времени на улицах заметно убавилось. Кого-то уговорили разойтись полицейские, кого-то распугал дождь. Да и смотреть особо было не на что: багряный пламень в небе над дворцом размеренно пульсировал, словно призрачное сердце, а в остальном ничего интересного не происходило.
Впрочем, хватало и тех, кто не поддался на уговоры констеблей и остался на мостах и тротуарах глазеть на свечение ночного неба. Слышались причитания из-за гибели наследницы престола и ругань на бестолковое правительство, но крамольные разговоры моментально стихали, стоило только оказаться поблизости полицейскому наряду.
Я в своем желании подобраться поближе к Старому городу оказался не одинок, и хоть выставленные на перекрестках постовые заворачивали любопытствующих назад, пронырам ничего не стоило отыскать обходные пути.
Постепенно шум выстрелов и взрывов приблизился, и на улицах начали попадаться армейские патрули, которые разгоняли зевак, не делая исключений ни для газетчиков, ни для служащих местных управ. Я решил не рисковать и по пожарной лестнице забрался на крышу четырехэтажного дома, рассчитывая осмотреться с высоты. До меня это место уже облюбовала стайка местных пацанов и два фоторепортера; вид на Старый город отсюда открывался на удивление неплохой, а багряное пятно в небе теперь, казалось, пульсировало прямо над нашими головами.
Дальше по улице темноту ночи то и дело разрывали вспышки винтовочных выстрелов, но по кому ведут огонь солдаты, отсюда было не разобрать. Не удавалось разглядеть этого даже приникшему к морскому биноклю дедку, который начинал грязно ругаться всякий раз, когда с расспросами к нему подлезал кто-то из пацанов.
Неожиданно дом вздрогнул и вроде бы даже покачнулся, а миг спустя кучей битого кирпича осыпался угловой особняк на соседнем перекрестке. К нему с басовитым рыком подкатил гусеничный паровик, опустил свой ковш и принялся сгребать обломки на проезжую часть, сооружая вторую линию обороны.
Отчаянно гудя клаксоном, его объехал броневик, кативший за собой на прицепе безоткатное орудие. Откуда-то сбоку донесся гулкий хлопок гаубицы, и сразу в Старом городе полыхнул разрыв зажигательного снаряда; к небу начали подниматься густые клубы дыма, коих и без того уже хватало с избытком. Горело никак не меньше дюжины домов, но орудие умолкло, лишь выпустив еще три или четыре фосфорных заряда.
— Генераторы Теслы! — всполошились вдруг мальчишки на другом краю крыши. — Едут! Генераторы Теслы едут!
Я перебежал к ним и увидел колонну броневиков, на башнях которых были установлены парные металлические штанги с медными шарами на концах. Между ними время от времени проскальзывали искры электрических разрядов.
— Ну, сейчас они вдарят! — азартно рассмеялся щербатый мальчишка, но полюбоваться на это нам не удалось: неожиданно с шумом распахнулась чердачная дверь и выбравшиеся на крышу констебли погнали всех вниз.

2

Когда под утро я вернулся в «Раритеты и механизмы», Александр Дьяк, несмотря на раннее время, уже отпер лавку, более того — в торговом зале оказалось не протолкнуться от посетителей. Но никто ничего не покупал, преподаватели академии пили кофе и обсуждали ночное происшествие, то и дело выбегая на улицу покурить. Эдакое выездное заседание дискуссионного клуба.
— Леопольд Борисович! — обрадовался изобретатель, запуская меня с черного хода. — В полдень в лектории «Всеблагого электричества» выступит Никола Тесла, и я попытаюсь с ним увидеться!
— Тесла? — удивился я. — Как он успеет прибыть в Новый Вавилон? Он ведь сейчас в Париже!
— Это же Тесла! — объявил Александр Дьяк с таким видом, словно это объясняло решительно все.
Впрочем, и вправду объясняло. Истории о Николе Тесле ходили самые невероятные.
— Говорят, приедет и Эдисон, — добавил изобретатель.
— Ну, Эдисону Атлантику точно не пересечь!
— Поговаривают, будто Эдисон прибыл в Новый Вавилон инкогнито еще неделю назад. Якобы он намеревался привлечь на свою сторону столичное отделение «Всеблагого электричества».
— Очень сомневаюсь.
— Вот и я тоже, Леопольд Борисович. А сейчас извините, вынужден вас оставить, — сказал Дьяк. — Мне надо позаботиться о гостях и подыскать продавца на замену. В ближайшие дни будет не до торговли.
Грядущая встреча с Николой Теслой невероятным образом воодушевила старого изобретателя. Он словно помолодел на полтора десятка лет, и у меня не повернулся язык разочаровать его, заявив, что едва ли ему получится пробиться к одному из высших иерархов «Всеблагого электричества» через многочисленных секретарей и помощников.
Вместо этого я сварил себе кофе, такой крепкий, какой только смог.

К одиннадцати часам во рту у меня стояла столь дикая горечь, по сравнению с которой вкус листьев коки мог показаться даже приятным. В глаза словно насыпали полпригоршни мелкого песка, и хотелось лишь одного — лечь и уснуть. Но спать было некогда. Да и нельзя…
— Как я выгляжу? — поинтересовался Александр Дьяк, пройдя в заднюю комнату в своих лучших визитке и полосатых брюках.
— Очень солидно, — зевнул я и спросил: — Уже пора?
— Да, извозчик нас ждет.
Оставив лавку на попечение нанятого Дьяком студиозуса, мы вышли на улицу и велели извозчику ехать к лекторию «Всеблагого электричества», но, честно говоря, пешком получилось бы добраться до места гораздо быстрее. На дорогах было не протолкнуться от телег, карет и самоходных экипажей, да еще полицейские то и дело останавливали движение, давая проехать колоннам армейской техники.
При этом особой паники среди горожан не наблюдалось. В окрестностях императорского дворца в большинстве своем располагались государственные учреждения, и число пропавших без вести было относительно невелико. Многие сокрушались о гибели наследницы престола, но не слишком сильно: слухи о слабом здоровье принцессы ходили с самого рождения и особых чаяний на ее долгое правление не питали даже самые неисправимые оптимисты.
Мрачное свечение в небесах с наступлением рассвета угасло и больше не пугало людей своим зловещим багрянцем, но отзвуки далеких выстрелов не давали обывателям счесть ночное происшествие дурным сном, поэтому площадь вокруг лектория оказалась полностью запружена горожанами. Столпотворение там царило такое, что кинохроникеру пришлось забраться на постамент памятника Амперу, Ому и Вольте, а нас извозчик и вовсе высадил за два квартала до места назначения.
Полагаю, многие пришли сюда вовсе не из желания увидеть знаменитого Теслу, а стремясь вернуть себе пошатнувшееся душевное равновесие: рвавшийся к небу двумя стальными мачтами лекторий «Всеблагого электричества» служил наглядным подтверждением беспредельного могущества науки. Вокруг огромных медных шаров, что венчали изящные конструкции, трепетали короны электрических разрядов; воздух там регулярно вспыхивал ослепительными искрами, и тогда над площадью разносились резкие щелчки. Сегодня они никого не пугали; напротив — им радовались и ждали с откровенным нетерпением.
Электричество — это сила!
Хотелось бы и мне верить в это так же беззаветно, как и прежде…

Придержав Александра за руку, я привстал на цыпочки, оглядел площадь и пришел к неутешительному выводу, что через центральный вход нам в лекторий не попасть. К воротам выстроилась столь внушительная очередь, что мест внутри для всех желающих не могло хватить, даже реши люди стоять друг у друга на головах. Констебли уже начали вклиниваться в толпу, отсекая от лектория большую ее часть.
— В подобных случаях членов движения должны запускать через служебный вход, — предположил изобретатель, и мы поспешили в обход здания.
От усталости кружилась голова; чужие эмоции накатывали со всех сторон, ударялись невидимыми волнами лихорадочного возбуждения и едва не сбивали с ног. Мой талант по-прежнему спал, но чувствительность к чужим фобиям никуда не делась, и ментальный ураган буквально сводил с ума. За сотню метров я вымотался так, словно не шагал по площади, а карабкался вверх по отвесной стене.
К счастью, с обратной стороны лектория людей собралось куда меньше, и постепенно мое сердцебиение пришло в норму, а голова перестала кружиться. Но резкие отголоски чужих страхов продолжали колоть, даже когда мы уже выбрались из толпы.
— Нам туда! — уверенно объявил Александр Дьяк и потянул меня к задней калитке, у которой помимо служителя лектория сейчас дежурило два вооруженных револьверами и дубинками констебля. Еще полдюжины полицейских с самозарядными карабинами было рассредоточено по территории.
Общаться с бывшими коллегами мне нисколько не хотелось, и незаметно я отстал от изобретателя, решив дождаться его возвращения на улице. Привлечь своим бесцельным шатанием внимание констеблей опасаться не приходилось: пусть с этой стороны и было не столь многолюдно, как у главных ворот лектория, но зевак хватало и здесь. Один пройдоха-газетчик и вовсе воспользовался монтажными когтями, чтобы взобраться на телефонный столб.
Достав носовой платок, я вытер покрывшееся испариной лицо и вдруг увидел, как Александр Дьяк разворачивается и шагает от калитки прямиком ко мне.
— Нет-нет! — по-своему расценил я эту ситуацию. — Идите сами! Я подожду вас на улице, внутри будет жуткая духота.
— Леопольд Борисович! Меня не пропустили, можете себе представить?! — возмутился изобретатель. — Сказали, что по спискам запускают через центральный вход! Придется идти обратно!
— Идите, Александр, — вздохнул я. — Идите. А мне надо промочить горло.
Изобретатель с обреченным вздохом отправился в обратный путь, а я выстоял очередь к уличной палатке, но в самый последний момент передумал и газированную воду с сиропом покупать не стал. Вместо этого зашел в уличное кафе и попросил домашнего лимонада. После горького кофе напиток показался божественной амброзией; я не удержался и выпил второй стакан, потом расплатился и вернулся на площадь.
Там я походил вдоль ограды лектория и неожиданно понял, что голоден как волк. Это немного даже удивило: хорошим аппетитом в последнее время я похвастаться не мог. Да и лимонад уже сто лет не пил. А тут накатило.
«Стоило сразу кувшин взять», — усмехнулся я и попытался разобраться в эмоциях окружавших меня людей, но сумел уловить лишь смутную нервозность; талант так и не пробудился, и чужие страхи ускользали, будто вода сквозь пальцы.
Это раздражало.
Тут на площадь выехал кортеж из трех самоходных экипажей, и сидевшие за столиками уличных кафе газетчики мигом повскакивали со своих мест и засверкали вспышками фотокамер.
— Тесла! Тесла приехал! — зазвучало со всех сторон.
Служители лектория быстро распахнули задние ворота, а пришедшие им на помощь констебли оттеснили загородивших проезд зевак. Репортеры бежали вслед за самоходными колясками, едва не бросаясь под колеса, выкрикивали вопросы, хлопали по боковым стеклам и крыльям, но кортеж проехал в ворота, не сбавляя хода.
Вопреки обыкновению, общаться с пишущей братией Тесла не пожелал.
Или же на этом настояла его охрана?
Разочарованные газетчики начали расходиться, на ходу выясняя отношения и переругиваясь друг с другом, а вот забравшийся на столб репортер продолжил наблюдение за территорией лектория, и не подумав спуститься вниз.
Меня заинтересовала необычная фотокамера в его руках, и я направился к столбу, но разглядеть журналиста не смог: тусклое осеннее солнце светило через пелену облаков прямо в глаза. Я приставил ладонь ко лбу, заметил краешек русой бородки и неожиданно понял, что с репортером мы точно встречались раньше.
Но кто он такой? Приятелей среди газетчиков у меня отродясь не водилось.
И вдруг я узнал его и едва не разинул рот от удивления.
На столб взобрался Иван Соколов, русский светский обозреватель!
Рамон Миро упоминал о некоем русском, искавшем на Слесарке взрывчатку, а другой мой случайный знакомый некогда отрекомендовал Соколова как человека, разделяющего убеждения анархистов. И хоть обмолвившийся об этом улыбчивый толстяк Красин впоследствии оказался подлецом и наемным убийцей, не доверять его суждению о Соколове не было никаких причин.
Отступив на шаг от столба, я взглянул на констеблей у ворот и заколебался, не зная, стоит ли привлекать к себе их внимание, и сразу в бок уткнулось что-то твердое.
— Без глупостей! — предупредил подступивший со спины человек.
— Помяни черта… — охнул я, поскольку голос оказался мне прекрасно знаком.
Пистолетный ствол под ребра упер не кто иной, как Емельян Красин!
— Леопольд Борисович! Разве вы не рады меня видеть? — разыграл добродушное удивление толстяк.
— Воображал нашу встречу… несколько иначе, — натянуто улыбнулся я.
— О, могу себе представить! — добродушно хохотнул Красин.
После того как Емельян Никифорович усыпил меня газом, я резонно решил, что его нанимателем был свихнувшийся архитектор Тачини, теперь же все виделось в несколько ином свете.
— Что вы задумали? — спросил я, косясь на толстяка самым краешком глаза, но разглядеть получилось лишь смазанный силуэт дородного человека в темном пальто и котелке.
— На кой черт задавать вопрос, ответ на который вам и без того известен?
— Собираетесь взорвать лекторий? Но зачем?! Там собрался цвет научной мысли империи!
Красин только фыркнул.
— Цвет научной мысли?! Да это сборище ретроградов и бюрократов от науки, бесконечно далеких от интересов простого народа! Буржуазные прислужники крупного капитала — вот кто они такие! И принести пользу рабочему классу эти господа могут лишь собственной смертью! Наша акция станет той искрой, из которой возгорится пламя, а затем и пожар мировой революции!
— Сейчас не время! — попытался урезонить я собеседника. — Потусторонние силы ворвались в город, нужно использовать любую возможность выжечь эту заразу!
— А нужно ли? — усомнился Емельян Никифорович. — Если Новый Вавилон провалится под землю, если скроется под водами вся Атлантида, остальное человечество от этого лишь выиграет. Вторая Империя — это тюрьма народов! Чем раньше она падет, тем лучше! Новый Вавилон должен быть разрушен!
И все же меня не покидало ощущение, что привело сюда русских анархистов отнюдь не стремление провести акцию устрашения, которая неминуемо попадет на передовицы всех мало-мальски значимых изданий. Или, по крайней мере, не оно одно…
— На кого вы работаете? — спросил я. — Кто приказал взорвать лекторий именно сейчас?
— Мы боремся за права простого народа…
— Пустые слова! — оборвал я собеседника. — Как вас приставили к Меллоуну и Тачини, так и эту цель спустили тоже сверху. Никакие вы не борцы за идею, а обычные платные провокаторы!
— У вас слишком длинный язык, Лев Борисович! — проговорил Красин с нескрываемой угрозой. — Для человека в вашем положении это чревато серьезными неприятностями!
— Да что вы говорите? — усмехнулся я и спросил: — Вы работаете на герцога Логрина? Или все же на Новый Свет? На тот самый крупный капитал?
Ответ на этот откровенно провокационный вопрос меня нисколько не интересовал. Важно было сбить Красина с толку неожиданным заявлением, и, судя по тому, как дрогнул упертый мне под ребра ствол, последние предположения угодили точно в цель.
Не теряя ни мгновения, я скрутил корпус, одновременно сдвигаясь в сторону от оружия. Тотчас грохнул выстрел, и стоявший перед нами господин в элегантном макинтоше всплеснул руками и повалился на мостовую. Мне лишь обожгло бок.
Ухватив руку противника с оружием, я выкрутил ее и поднырнул под плечо Красина, а потом резко выпрямился, взваливая его тушу себе на спину. Поясница хрустнула, но острая боль в связках не помешала провести борцовский прием, и я перебросил тучного анархиста через себя.
Толстяк рухнул на брусчатку с такой силой, что под ногами дрогнула земля. Так показалось в первый миг, а потом взрывная волна с ужасающей силой шибанула в грудь, отбросила на спину и покатила кубарем. По ушам ударил ужасающий грохот, и здание лектория «Всеблагого электричества» сложилось, будто непрочный карточный домик. Мачты с медными шарами накренились и рухнули на площадь, к небу взметнулось настоящее облако пыли.
Когда удалось отлипнуть от мостовой и оглядеться, всюду валялись разбросанные ударной волной люди, но серьезно пострадала лишь стоявшая за оградой охрана. Меня самого контузило, в ушах стоял сплошной звон, да еще горела огнем обожженная пороховыми газами кожа на боку, где в пиджаке обнаружилась длинная узкая прореха.
Я попытался встать с брусчатки, но тотчас навалилось головокружение, а в глазах посерело, и пришлось остаться на холодных камнях. Звуки так и не вернулись, краски померкли, и происходящее виделось дурным черно-белым фильмом: одни горожане пьяными движениями нокаутированных боксеров поднимались с земли, другие в панике разбегались с площади, стремясь поскорее покинуть опасное место. Мало кто задержался оказать помощь пострадавшим при взрыве, и на выходивших к лекторию переулках в один миг образовалась ужасная давка.
Шок. Это просто шок.
«Красин!» — мысль эта молнией промелькнула в голове; я повернулся и увидел, как толстяк тяжело привстает на четвереньки. Из его ушей струилась кровь, в остальном от взрыва он нисколько не пострадал.
Я направил на него вытащенный из кармана «Цербер», но в глазах двоилось, а рука ходила ходуном, и прицелиться не получилось. Анархист заметил меня и страшно оскалился; одной рукой он уперся в брусчатку, другой потянулся за валявшимся в шаге пистолетом.
«Цербер» трижды плюнул огнем — совершенно бесшумно, я лишь ощутил, как толкнулась в ладонь рукоять. Красин вздрогнул и уткнулся лицом в мостовую. Первые две пули угодили ему в бок и плечо, а последняя пробила висок, и по камням вокруг головы начало растекаться кровавое пятно.
Совершенно машинально я поменял съемную кассету пистолета на новую и поднялся на ноги, но к этому времени второго анархиста уже и след простыл. Соколов удрал.
— Сволочь! — выругался я, спрятал руку с пистолетом в боковой карман пиджака и, пошатываясь словно пьяный, зашагал в обход покосившейся, а местами и полностью обвалившейся ограды лектория.
Серьезно пострадавших на площади перед обрушившимся зданием было немного: в основном контуженные горожане разбредались по окрестным улицам самостоятельно, а неотложная помощь требовалась лишь тем, кому не повезло попасть под удар разлетевшихся из окон осколков витражей. Но вот у главного входа, где вырвалась из здания взрывная волна, брусчатка оказалась полностью залита кровью; там валялись переломанные тела и оторванные конечности. Из-за обрушившихся перекрытий подвала правое крыло лектория полностью ушло под землю, и было даже страшно представить, сколько людей угодило в провал мостовой.
Расталкивая счастливчиков, которые не успели попасть в лекторий, я начал пробираться к центральным воротам и вдруг заметил Александра Дьяка, который брел навстречу, зажимая ладонью окровавленный лоб.
— Александр! — крикнул я, но изобретатель меня не услышал.
Я пробрался к старику и обхватил, помогая удержаться на ногах. От соседних домов уже спешили на помощь добровольцы, но я повел Дьяка не в одно из окрестных кафе, где развернулись импровизированные пункты первой помощи, а прямиком к выехавшей на площадь карете «скорой помощи». Санитары побежали за тяжелоранеными с носилками, принимать пострадавших у экипажа остался врач. Александр Дьяк ему серьезно раненным вовсе не показался, но я выгреб из бумажника несколько сотенных банкнот и запихнул скомканные купюры в нагрудный карман халата медика.
— Не заставляйте убеждать вас по-иному, — произнес я после этого, не слыша собственного голоса.
Врач поежился и разрешил уложить Дьяка на одно из свободных мест.
Когда через пять минут карета укатила в госпиталь, а на смену ей приехало несколько новых, я сунул руки в карманы и зашагал прочь, спеша убраться с площади, прежде чем полицейские перекроют соседние улицы и начнут тотальную проверку документов.
Что облавы непременно последуют, я нисколько не сомневался и потому, когда кто-то ухватил сзади за руку, крутнулся на месте излишне резко и лишь в самый последний момент успел сдержать удар уже приподнятого локтя. За спиной оказался вовсе не излишне ретивый констебль, а Елизавета-Мария, суккуб.
— Ты здесь что делаешь? — опешил я от удивления.
Елизавета-Мария принялась что-то быстро говорить, но для меня она лишь беззвучно открывала рот. Слух так и не восстановился, в ушах стоял сплошной звон.
— Не слышу! — сказал я ей и немедленно заработал увесистую затрещину.
— Так лучше? — спросила суккуб.
Спросила — и я прекрасно разобрал ее слова. После хлесткой пощечины в голове что-то щелкнуло, и меня вмиг окружила ужасная какофония. Кто-то кричал, кто-то плакал навзрыд, выл и скулил. Неподалеку надрывался колокол пожарной команды, пронзительно свистели полицейские, неразборчиво хрипела тарелка уличного громкоговорителя, и действительность враз перестала казаться жуткой кинохроникой.
Все это происходило здесь и сейчас. И происходило со мной!
Я немедленно ухватил Елизавету-Марию за руку и потащил ее с площади.
— Да подожди ты! — возмутилась суккуб. Ноздри ее азартно раздувались, а кончик языка то и дело пробегал по тонким бледным губам. Человеческие страдания привлекали ее демоническую натуру, и наблюдать за этим было попросту неприятно.
Поэтому я не стал ничего слушать и буквально поволок за собой суккуба, которая вновь вырядилась не слишком подобающим для приличной дамы образом. Нет, блуза и велосипедные штаны-блумеры нареканий не вызывали, но красная косынка и рыжая кожаная куртка смотрелись предельно провокационно.
— Да куда ты меня тащишь?! — возмутилась Елизавета-Мария уже в переулке. — Я оставила коляску на другой стороне площади!
— Не кричи! — потребовал я. — Меня один раз уже сегодня контузило!
— Оно и видно!
— Как ты меня нашла?
— Это было несложно. Мы ведь связаны с тобой, не забыл?
Я несколько раз глубоко вздохнул, отошел с тротуара, по которому то и дело пробегали перепуганные горожане, к стене дома и спросил:
— Что тебе надо?
— Лилиану увезли полицейские! — объявила Елизавета-Мария, и у меня сердце от ужаса остановилось.
Просто взяло и остановилось. Душу пронзил страх, звуки вновь смолкли, а мир посерел. На мгновение показалось, будто я умер, а возможно, я и в самом деле умер, но через растянувшийся на целую вечность миг сердце забилось снова, только уже четче, резче, злей.
Пульс болезненными ударами начал отдаваться в висках, за глазами растеклась невыносимая ломота. Я поднял взгляд на Елизавету-Марию, та невольно попятилась назад.
— Когда? — прохрипел я. — Когда это случилось?
— Около часа назад, — сообщила Елизавета-Мария. — Она только вернулась от родителей.
Дьявол!
Я со всей силы саданул себя кулаком по ладони.
Дьявол! Дьявол! Дьявол!
Ну что мне стоило позвонить и предупредить ее? Почему я даже не подумал об этом?
— Лео! — дернула меня за рукав суккуб. — Лео, успокойся!
Но я не мог успокоиться. Сейчас я мог думать лишь о Лилиане. Из Ньютон-Маркта мне ее не вытащить, но задержание наверняка устроил Бастиан Моран, он мог отвести ее куда угодно. Возможно, еще есть шанс…
— Лео! — рявкнула рассвирепевшая Елизавета-Мария. — Тебе передали записку!
— Что?
— Полицейские передали тебе записку! Вот, смотри!
Трясущимися руками я развернул помятый листок, на нем оказался записан телефонный номер. Телефонный номер — и больше ничего.
Я огляделся по сторонам и в битком набитую аптеку не стал даже заходить, а вместо этого забежал в небольшой отель, где сослался на полицейскую необходимость и потребовал у портье телефон.
Дальше ссылаться на полицейскую необходимость пришлось еще не раз и не два — все линии оказались перегружены срочными звонками, и неизвестно, когда дошла бы очередь до меня, если б на листке не оказался записан один из номеров Ньютон-Маркта.
Трубку поднял Бастиан Моран.
— Говорите! — рявкнул он, не утруждая себя правилами приличия.
Впрочем, удивительно, что у него вообще нашлось время отвечать сейчас на телефонные звонки.
— Это Леопольд…
— Никаких имен! — резко бросил старший инспектор.
— Если с ней…
— Заткнись и слушай! — вновь перебил меня Моран. — Встретимся там, где ты отыскал музу. Ровно в три. Не опаздывай и приходи один. И без глупостей!
Я попытался вставить хоть слово, но старший инспектор моментально разорвал соединение. Повторно дозвониться до него уже не получилось.
— В какую историю ты вляпался на этот раз? — спросила меня Елизавета-Мария, когда мы вышли на улицу и зашагали в обход площади к ее самоходной коляске.
— История все та же, — вздохнул я, посмотрел на суккуба и предупредил: — Мне понадобится твоя помощь.
— Услуга за услугу.
— Помощь нужна не мне, а Лилиане. Вы ведь с ней подруги, так?
— Услуга за услугу, — повторила Елизавета-Мария.
— Просто позаботься о ней…
— Лео, ты не понимаешь! — недобро глянула на меня суккуб. — Альтруизм чужд моей натуре. Ты мне, я тебе. Или ищи кого-то другого.
Заключать с инфернальной тварью очередную сделку не хотелось просто до скрежета зубовного, и я принялся мысленно перебирать возможные кандидатуры, но никто из моих знакомых не помог бы избежать кровавой бойни; наоборот — участие любого из них делало ее неизбежной.
— Ладно! — с обреченным вздохом сдался я. — Чего ты хочешь?
— Силы, разумеется! — рассмеялась Елизавета-Мария. — Подарив мне на несколько минут силу падшего, ты лишь раздразнил меня! Могущество — вот чего я желаю. И будь уверен — второго такого шанса я не упущу.
— Я не могу тебе этого дать. Ты же знаешь, что не могу!
— Сейчас не можешь, но ничего страшного, я подожду. Как только ты получишь такую возможность, ты наделишь меня силой. Поклянись.
— Этого может не случиться никогда.
— Как однажды сказал ты сам: никогда — это очень долго. Я верю в тебя, Лео. Клянись или проваливай.
Я достал карманный хронометр, взглянул на него и спрятал обратно.
— Если я пообещаю наделить тебя силой, ты поможешь освободить Лилиану и прикроешь меня при разговоре с Мораном?
— Могу даже оторвать ему голову, — неприятно улыбнулась суккуб.
— Не надо никому ничего отрывать!
— Почему нет? Давно не ощущала такого подъема сил!
— Так ты поможешь или нет?
— Освободить Лилиану. Прикрыть тебя. Я сделаю это.
— Хорошо! — хрипло выдохнул я. — Взамен я клянусь наделить тебя силой, как только у меня появится такая возможность.
Стоило лишь произнести эти слова, и я сразу уловил неприятное давление, словно клятва обрела некую материальность и повисла дополнительным грузом на моей и без того порченной сделкой с порождением преисподней душе.
— Отлично! — расплылась Елизавета-Мария в кровожадной улыбке. — Что надо делать?
— Едем в Греческий квартал, — распорядился я.
— Тебе там назначили встречу?
— Да, неподалеку от варьете, где ты встречалась с Альбертом.
Суккуб задумчиво кивнула и вдруг негромко рассмеялась.
— Что такое? — насторожился я.
— Удивительно! — покачала головой Елизавета-Мария. — Говорят, что трагедия имеет обыкновение повторяться в виде фарса, а у нас все наоборот. Сначала фарс, теперь трагедия.
— Не надо трагедий! — отрезал я, хотя прекрасно понял мысль суккуба: мой прежний начальник — инспектор Уайт некогда похитил ее, желая добиться от меня содействия в одном безумно опасном, если не сказать просто безумном, деле.
А похищение суккуба — это ли не доведенный до предела абсурд?
Сейчас же все обстояло с точностью до наоборот. На кону стояла моя жизнь и жизнь Лилианы, и это уже был никакой не фарс, а самая настоящая драма.
И я не удержался и тихонько выдохнул себе под нос:
— Трагедия, драть…

3

Договориться о присмотре за самоходной коляской с племянником владелицы «Прелестной вакханки» — варьете, где одно время снимал апартаменты Альберт Брандт, — получилось без всякого труда. Уверен, даже не посули я парнишке за беспокойство пять франков, тот по собственной инициативе забрался бы в кабину, стоило только нам скрыться из виду, да так и просидел бы все это время за рулем.
Сложности возникли там, где не ждал. Загнав коляску на тихую набережную узенького канала, Елизавета-Мария первым делом распахнула багажный сундук и извлекла из него саблю моего деда.
— Какого дьявола ты творишь?! — возмутился я. — Как ты собираешься ходить с ней по улицам? На тебя и так все глазеют, не хватало еще только, чтобы постовые прицепились!
— Ты хочешь, чтобы я тебе помогла, или нет? — последовал холодный ответ.
— Я хочу добраться до места без перестрелок с полицией!
Суккуб шумно вздохнула, но спорить не стала и спрятала саблю обратно.
— Сам будешь виноват, если что-то пойдет не так.
— Уверен, ты справишься! — парировал я и узкими улочками Греческого квартала повел Елизавету-Марию к месту встречи со старшим инспектором.
В любой другой день поглазеть на эмансипированную фифу в брюках и кожаной куртке сбежались бы все окрестные пацаны, но сейчас район словно вымер. Большинство лавок не работало, ставни были закрыты, двери заперты. Не спешили на рынок в сопровождении малых детей матроны, не сидели на приставленных к стенам домов стульях старики. А те немногочисленные горожане, что попадались навстречу, обычно ускоряли шаг и переходили на другую сторону дороги.
В Новый Вавилон пришел страх. Я чувствовал его столь же явственно, как привкус брошенных в кувшин с лимонадом листьев мяты.
— Не собираешься надеть очки? — спросила вдруг Елизавета-Мария. — От тебя люди шарахаются!
— Брось! — отмахнулся я.
Тогда суккуб вынула пудреницу, раскрыла ее и дала посмотреться в круглое зеркальце. Я взглянул на собственное отражение и озадаченно присвистнул: былая прозрачность глаз сменилась явственным свечением, словно в голове у меня горела электрическая лампа в двадцать или даже сорок свечей.
Но как такое могло произойти? Неужели страх за Лилиану стал тем катализатором, что возродил к жизни мой ослабленный электротерапией талант?
Не став ломать над этим голову, я без промедления достал из кармана темные очки, одно из стекол которых прочертила длинная трещина, и нацепил их на нос.
— Так лучше?
— Вид у тебя… — поморщилась Елизавета-Мария, но сразу махнула рукой. — Впрочем, сойдет!
И в самом деле, к этому времени Греческий квартал уже остался позади, и на глаза то и дело попадались заколоченные досками окна и выломанные двери домов. Хватало и сгоревших остовов некогда солидных и ухоженных особняков, а вдалеке над крышами домов и вовсе маячила стрела стенобойной машины. Не иначе кто-то из ушлых дельцов решил скупить часть пришедшего в запустение района и застроить ее доходными домами. Здесь даже поставили временные столбы с воздушной линией телефонной связи, но тот дом, где я некогда отыскал изводившую Альберта музу, за прошедшее время, казалось, нисколько не изменился.
Я остановился на соседнем перекрестке, а Елизавета-Мария ловко перебралась через покосившуюся ограду и отправилась на разведку прямиком через дворы.
Вскоре она вернулась и окликнула из-за меня забора.
— Да? — отозвался я.
— Двое на первом этаже. Курят, — сообщила суккуб. — Возможно, кто-то есть в подвале, но не уверена. Дом… странный. Я почти ничего не почувствовала.
Я посмотрел на часы — была половина третьего. Решив не тянуть время попусту, я расстегнул кобуру с пистолетом и спросил:
— Сможешь прикрыть?
— Дай мне пять минут. Заберусь с соседней крыши на чердак, оттуда спущусь в дом.
— Только не шуми. Ничего не предпринимай, пока я не позову.
— Надеюсь, на входе тебе не перережут горло, — усмехнулась Елизавета-Мария и скрылась из виду.
Я выждал оговоренное время и зашагал к заброшенному особняку, уже нисколько не скрываясь, посередине дороги. В животе словно смерзся ледяной комок, и оставалось лишь подбадривать себя поддержкой суккуба. Елизавета-Мария кровно заинтересована в моем благополучии, она всех голыми руками порвет, только бы заполучить обещанную ей толику силы. И все же было страшно. Очень страшно.
Но я шел вперед. Просто не оставалось ничего иного.
Как бы глупо это ни было, мне требовалось вызволить Лилиану буквально позарез, во что бы то ни стало. Я обязан был позаботиться о подруге! Иначе…
Даже думать не хотелось о том, что случится иначе.
Ужас бился внутри меня, но не вгонял в ступор, а, напротив, подталкивал в спину и нашептывал на ухо: «Убей, убей, убей!» Мало кто отдает себе отчет, но страх далеко не всегда заставляет человека отступить, зачастую страх толкает человека на столь безумные поступки, что потом, стоя с ножом в руке посреди залитой кровью комнаты, он и сам не понимает, как его угораздило сорваться и угодить в такой переплет.
Что дело кончится кровью, я нисколько не сомневался. Желай Бастиан Моран добиться моей явки с повинной, заставил бы прийти в Ньютон-Маркт. Но нет же, назначил встречу у черта на куличках. И явно неспроста…
Когда я через распахнутую калитку прошел во двор заброшенного особняка, нервы были напряжены до предела. Тронь — не зазвенят даже, а палец до крови порежут.
И потому, когда из дома выступил подтянутый парень в неброском сером костюме и фетровой шляпе, рука лишь каким-то чудом не рванула из кобуры «Штейр-Хан» сама собой.
Уж не знаю, что помогло не натворить глупостей: удивительное для столь нетривиальной ситуации спокойствие подручного старшего инспектора или четырехствольная лупара в руках его напарника, крепкого дядьки средних лет.
— Оружие! — указал молодой парень на рассохшийся деревянный стол, вероятно вытащенный во двор специально для этого.
Я попытался с помощью своего возродившегося таланта уловить хоть какие-то отголоски страха, но нисколько в этом не преуспел. Подчиненные Морана оказались совершенно спокойны, будто находились при исполнении служебных обязанностей, и это обстоятельство изрядно удивило своей неправильностью. Но выложить на стол сначала «Штейр-Хан», а затем и «Цербер» удивление не помешало.
— Повернитесь! — потребовал парень после этого. — Руки в стороны, ноги на ширине плеч.
Я повиновался, и меня ловко охлопали от щиколоток и до ворота, где обычно прячут шейные ножи. Действовал при этом молодой человек столь расчетливо, что ни разу не перекрыл линию стрельбы своему старшему напарнику с лупарой.
— Что в карманах? — спросил он, прощупав рукава пиджака. — Все на стол!
Пришлось избавляться от перочинного ножа, бумажника, запасных кассет для «Цербера» и снаряженных обойм к «Штейр-Хану».
— Оставляйте! — распорядился парень.
— Серьезно?
Парень пропустил мой риторический вопрос мимо ушей и указал на дверь.
— Проходите в дом. Вас ждут в подвале.
Я в недоумении склонил голову набок.
— А как же почетный караул?
— Проходите в дом и спускайтесь в подвал, — последовало повторное распоряжение.
Недоуменно хмыкнув, я поднялся на крыльцо, ожидая, что вслед за мной двинется дядька с лупарой, но тот лишь посторонился, освобождая дорогу, а сам остался стоять на улице.
В полном одиночестве, под скрип рассохшихся половиц я двинулся к лестнице в подвал. За прошедшие с моего последнего визита сюда полтора года особняк пришел в полное запустение: пол покрывала корка грязи, бумажные обои отклеились от стен и свисали неряшливыми лохмотьями. Дом, казалось, стремился исторгнуть из себя потустороннюю заразу, обустроившую здесь свое логово, но отрава проникла слишком глубоко. Вместо очищения происходило саморазрушение.
Встав на верхней ступеньке уходившей в подвал лестницы, я посмотрел вниз и нервно поежился. Спускаться не хотелось. С детства подвалы терпеть не могу. Всякий раз мне казалось, что обратно уже не подняться, а сейчас ожидание смерти и вовсе было сильно как никогда.
— Спускайтесь, Леопольд! Спускайтесь! — послышался вдруг голос Бастиана Морана. — Хватит уже топтаться на месте и скрипеть половицами! У меня сегодня крайне напряженный рабочий график!
Злость помогла перебороть сомнения, и я решительно зашагал по прогнившим ступеням шаткой лестницы. Алтаря полагавшей себя древнегреческой музой твари в подвале не оказалось, вместо него вниз спустили два табурета. На одном из них, закинув ногу на ногу, сидел Бастиан Моран. Второй был пуст.
— Где Лилиана? — первым делом спросил я старшего инспектора.
— Присаживайтесь, — указал тот пистолетом на свободный табурет.
— Если с ней что-то случится…
— Заткнись и садись! — повысил голос Бастиан Моран, а когда я повиновался, продолжил: — Сразу хочу предупредить, что с твоей пассией ничего не случится в любом случае. Ее просто допросят и доставят обратно домой. Но вот что станется с тобой, Леопольд, зависит исключительно от того, сумеем ли мы найти общий язык.
— Вы серьезно?
— Хватит юродствовать! — сорвался старший инспектор. — В городе творится черт знает что, а я впустую теряю с тобой время! Либо начинай говорить, либо тут тебя и закопают!
Людям нужна надежда, пусть даже она противоречит здравому смыслу. Искусные манипуляторы цепляют ею человека, словно рыболовным крючком. Полицейские следователи преуспели в этом лучше остальных; я прекрасно знал это, но все же решил ухватиться за протянутую соломинку.
— Что вам надо? — напрямую спросил я старшего инспектора.
— Шлюхи, ацтеки и какой-то заговор — о чем ты вчера толковал? Что тебе известно о ритуальных убийствах?
Я взглянул на собеседника с неприкрытым удивлением.
— Серьезно? Об этом хотите поговорить?
— Ты тратишь мое время! — ледяным тоном произнес Бастиан Моран. — Мне твое общество не доставляет никакого удовольствия, поэтому просто отвечай на вопрос! Чем раньше мы с этим закончим, тем лучше!
Тянуть время не было никакого резона, поэтому я вкратце рассказал старшему инспектору все, что узнал о замысле ацтеков от Томаса Смита, а под конец после недолгих колебаний поделился и собственными соображениями на этот счет. Нечто в поведении Морана навело на мысль, что в детали заговора его посвятить не удосужились.
— Полагаешь, за прорывом инфернального стоит герцог Логрин? — задумчиво произнес старший инспектор, выслушав мой рассказ. — Откуда такая уверенность?
— Is fecit, qui prodest — блеснул я своим знанием латыни.
— Вздор! — вспылил Бастиан Моран. — Ставить империю на грань развала — не в интересах регента! От кронпринцессы можно было избавиться сотней не столь разрушительных способов!
— Он пытался, — сообщил я. — Но ему не удалось. И вполне может статься, на этот раз союзники из Нового Света не посвятили его во все детали. Это не важно! Важно, что ацтеков в Риверфорт провез герцог. Я был там! Я видел!
— Что ты делал там, Леопольд?
— Выполнял поручение ее высочества… людей из ее окружения.
Моран поднялся на ноги, задумчиво посмотрел на пистолет в своей руке и спросил:
— Тот агент Пинкертона, почему он не пришел ко мне?
— Он звонил и договаривался о встрече. Тем же вечером его едва не зарезали. Вряд ли это было простым совпадением!
Старший инспектор поморщился и отвел взгляд, но сразу пересилил себя и, словно оправдываясь, произнес:
— Когда Третьему департаменту поручили отыскать Жнеца, герцог Логрин обратился ко мне с неофициальной просьбой держать его в курсе расследования и немедленно сообщать о любых подвижках. Мне не показалось это подозрительным: серия убийств вызвала большой общественный резонанс, а положение регента в императорском совете оставляло желать лучшего. Критичной для него могла оказаться любая мелочь. Я и подумать не мог, что он как-то связан с этими убийствами!
Моран говорил как по писаному, но я не спешил принимать его слова за чистую монету.
— В нашу последнюю встречу вы утверждали совсем другое.
— Ты о моем отношении к ее высочеству? — усмехнулся старший инспектор. — Я говорил вчера и скажу снова: смерть кронпринцессы пошла бы империи лишь на пользу. Я искренне убежден, что на престол должен взойти кто-то иной. Кто-то… кто более человек.
— Ну так все складывается для вас лучшим образом, разве нет?
— Во-первых, ее высочество еще жива и не далее как час назад вышла из комы, — огорошил меня неожиданным заявлением Бастиан Моран.
— Откуда вы знаете?
— Защита дворца выстояла, гвардейцы поддерживают с нами телефонную связь.
— Ясно, — задумчиво протянул я. — А во-вторых?
— А во-вторых, я желаю смены династии, а не развала государства! — почти выкрикнул в ответ старший инспектор. — Следовало дождаться естественной кончины кронпринцессы или устроить дворцовый переворот! Но то, что происходит сейчас… — Моран посмотрел на меня в упор. — Это конец империи. Ты сам разве не понимаешь этого?
— Не уверен, что могу проследить ход ваших мыслей…
Бастиан Моран презрительно фыркнул.
— Единство империи зиждется на двух вещах, — произнес он менторским тоном. — Метрополия дарует провинциям защиту от инфернальных созданий и гарантирует нерушимость границ. Но о какой защите может идти речь, если в столице творится подобная чертовщина? Осажден императорский дворец, а мы ничего не можем с этим поделать!
Я кивнул. Случившееся стало наглядной демонстрацией слабости центральной власти. Если ситуация не разрешится в самое ближайшее время, волнений в провинциях не избежать.
— С границами тоже не все ладно, — вздохнул Моран и помрачнел, ослабляя шейный платок. — Александрия и Тегеран заключили военный союз и предъявили совместный ультиматум, по которому мы должны полностью вывести войска с Аравийского острова и передать Гибралтар Великому Египту, а Константинополь — Персии. Закрытие Персидского и Красного проливов перекроет короткий путь в Индию, а потеря Босфора и Геркулесовых Столбов станет сущей катастрофой!
— Разве это первый подобный ультиматум?
— Это первый ультиматум, который всерьез рассматривается кабинетом министров! Регент не хочет войны, он настаивает на переговорах. Он верит в возможность компромисса!
— Вижу, герцог Логрин больше не ваш герой, — усмехнулся я, не понимая, к чему весь этот разговор.
— Герцог Логрин делает все настолько неправильно, что поневоле закрадываются сомнения в его истинных мотивах! — отчеканил старший инспектор. — Это даже не преступная глупость, это намеренный саботаж!
— И что вы хотите от меня?
— От вас? — хмыкнул Бастиан Моран и вдруг убрал пистолет в кобуру. — Ничего. Я узнал все, что хотел.
— А Лилиана? — вскочил я с табурета.
— Ее привезут сюда через четверть часа, — пообещал старший инспектор. — Я отзову розыскной лист. И советую покинуть Атлантиду незамедлительно, пока еще есть такая возможность.
Бастиан Моран подошел к лестнице, но я окликнул его:
— Подождите! А что собираетесь предпринять вы?
— Я? — удивился старший инспектор. — Я собираюсь делать то, что умею лучше всего. Задавать вопросы, только и всего.
— Не боитесь разделить судьбу фон Нальца?
— На кону стоит судьба империи. Если государство падет, цивилизация окажется отброшенной на полвека назад. И это в лучшем случае!
Я заколебался, но все же решил довериться старшему инспектору и спросил:
— А если кронпринцесса сможет выбраться из дворца?
— О том, что ее высочество жива, знает не больше полудюжины человек. Спасательной операции не будет.
— И все же? Если кронпринцесса покинет Старый город, что тогда?
Старший инспектор поморщился.
— Как ни прискорбно это признавать, но чудесное спасение наследницы престола способно переломить негативную ситуацию. Я не питаю теплых чувств к ее высочеству, но империя превыше всего. Коронация сиятельной не самая высокая цена, которую можно заплатить за сохранение страны. Анне меньше всего нужны компромиссы. Герцогу придется отступить.
— После коронации нужда в регенте отпадет вовсе.
— Это так, — кивнул Моран. — Если только ее высочество доживет до коронации. Ох уж это ее больное сердце…
— Застрелите меня в превентивных целях? — прищурился я.
Моран покачал головой.
— Сейчас это уже не имеет никакого значения. Принцессе не выбраться из Старого города. Она и сейчас жива только из-за резервных батарей, которые питают защиту дворца. Но их заряда хватит только на несколько дней.
Я выругался.
— А вы сможете обеспечить мне пропуск за оцепление?
— Откуда такое самопожертвование?
— У меня есть на то свои причины, — сказал я, не став рассказывать о крючке, которым меня зацепила кузина. Черт бы побрал ту необдуманную клятву!
Бастиан Моран ненадолго задумался, затем пожал плечами.
— Мои люди дежурят у тоннеля Кельвина. Захочешь рискнуть — тебя пропустят.
Сказав это, старший инспектор поднялся на первый этаж, а я взбежал по ветхой лестнице следом и спросил:
— Хотите прижать регента?
Моран обернулся и выгнул бровь.
— Ты о чем-то умолчал?
— Сегодняшний взрыв в лектории «Всеблагого электричества» — уверен, за ним стоит герцог или его союзники.
— По предварительной версии взорвался генератор Теслы.
— Причиной детонации стал подрыв взрывчатки, а сигнал, скорее всего, был передан по телефонным проводам. На площади вы найдете тело некоего Емельяна Красина, русского анархиста. Его напарником был Иван Соколов, выдающий себя за светского обозревателя из Петрограда.
— Откуда такая информация?
— Я там был.
— Запереть бы тебя в Ньютон-Маркте… — поморщился Бастиан Моран, но махнул рукой и вышел из дома. — Вызывай экипаж! — скомандовал он во дворе молодому охраннику, а затем достал пачку «Честерфилда» и закурил, делая одну жадную затяжку за другой.
Подчиненного приказ старшего инспектора нисколько не удивил, он выбежал на перекресток с небольшим чемоданчиком в руках, откинул там его крышку и вытащил пару телескопических штанг с крючками на концах. Их полицейский ловко зацепил за провода воздушной телефонной линии, вызвал по портативному аппарату телефонистку, а потом собрал оборудование и вернулся во двор.
— Экипаж выехал! — сообщил он старшему инспектору. — Будет через пятнадцать минут.
Бастиан Моран кивнул и закурил новую сигарету.
— Лилиану привезут? — забеспокоился я.
— Привезут, — подтвердил старший инспектор и вышел на улицу, поручив присматривать за мной сыщику с лупарой.

4

Бастиан Моран свое слово сдержал. Не прошло и десяти минут, как на перекрестке остановился самоходный экипаж с гербом полиции метрополии на решетке радиатора. Шофер в новенькой униформе первым выбрался из кабины и предупредительно распахнул заднюю дверцу, позволяя выйти Лилиане Монтегю.
У меня аж сердце екнуло.
Подруга встревоженно огляделась по сторонам, заметила меня и побежала через дорогу. Бастиан Моран с учтивой улыбкой раскланялся с ней и забрался на пассажирское место рядом с водителем. Его подчиненные уселись сзади, и экипаж укатил прочь, оставив нас с Лилианой наедине.
— Лео! — встревожилась девушка. — Что происходит?
Я обнял Лили, прижал к себе и успокоил:
— Ничего. Все хорошо.
— Лео, не делай из меня дуру! — возмутилась Лилиана, высвобождаясь из объятий. — Меня продержали в Ньютон-Маркте, не задав ни единого вопроса, а потом привезли сюда! Что все это значит?!
— Старший инспектор решил, что это будет самым простым способом встретиться со мной.
— Ты сдался ради меня? — догадалась она и бросилась мне на грудь. — Ох, Лео!
— Я же говорю — это простое недоразумение. И оно уже разрешилось. Все будет хорошо. Я обещаю.
Лилиана вдруг посмотрела мне через плечо и удивленно произнесла:
— Мари? Что ты здесь делаешь?!
— О, я не имею к этому действу ни малейшего отношения! — уверила подругу суккуб. — Леопольду просто понадобился извозчик.
— И где же твоя коляска?
— Пришлось оставить неподалеку отсюда, — сообщил я, прошел во двор и рассовал по карманам лежавшие на столе пистолеты, прежде чем их успела заметить подруга.
— А что это за место? — заинтересовалась Лилиана, оглядываясь по сторонам. — Как-то это все странно…
— Дом для конспиративных встреч Третьего департамента. Ты же знаешь, какие они параноики! — с легким сердцем соврал я и протянул руку Лили. — Ну, идем?
Елизавета-Мария хмыкнула за спиной, привлекая к себе внимание.
— Вас опять придется куда-то везти, Леопольд? — спросила она, когда я обернулся.
— Да, на Леонардо-да-Винчи-плац.
— А что там? — удивилась Лилиана.
— Надо проведать знакомого, — ответил я и спросил: — Лили, паспорт у тебя с собой?
— Да. А почему это важно?
— Потом объясню, — ушел я от прямого ответа. — Ну же! Идемте скорее!

До лавки «Механизмы и раритеты» Елизавета-Мария домчала нас с ветерком. То ли неким потусторонним чутьем она выбирала пустые улицы, то ли горожане и в самом деле попрятались по домам, но дорога не заняла и пятнадцати минут. И это было просто здорово — иначе заснул бы прямо на пассажирском месте, где пришлось разместиться в обнимку с Лилианой.
— Сейчас вернусь! — предупредил я девушек, забегая в лавку.
— Что с господином Дьяком? — тотчас выскочил из-за прилавка оставленный на хозяйстве студент. — Все только и говорят о взрыве в лектории!
— Александр контужен, — сообщил я, проходя в заднюю комнату. Там в первую попавшуюся сумку побросал нижнее белье, сверху уложил чистую сорочку, брюки и пиджак, вышел обратно в торговый зал и вручил вещи студенту. — Не знаю, в какую больницу его увезли, начни с ближайших к лекторию «Всеблагого электричества».
— Но… — замялся студент.
Я ничего и слушать не стал, выгреб из кассы несколько мятых пятерок и десяток, сунул их пареньку и вытолкал его за дверь.
— Беги! Я присмотрю за лавкой!
Студент неуверенно оглянулся, но спорить не стал, забросил на плечо ремень сумки и вприпрыжку помчался по переулку. Я сразу вывесил на двери табличку «Закрыто», набрал код массивного засыпного сейфа в задней комнате и вытащил из него саквояж, который сам и передал Александру на хранение несколько дней назад.
Деньги оказались на месте; я переложил одну пачку в карман пиджака и вернулся на улицу. Лилиана болтала с Елизаветой-Марией, обсуждая вызывающий наряд суккуба; я отвел подругу в сторону и вручил саквояж.
— Что это? — удивилась Лили.
— Девяносто пять тысяч франков, — сообщил я и с замиранием сердца произнес: — Тебе надо покинуть Новый Вавилон немедленно!
— О чем ты говоришь, Лео? Но почему?!
— Оставаться в городе слишком опасно.
— Но я не могу просто взять и уехать! Что я скажу родителям?
— Отправишь телеграмму с континента. И лучше им тоже не задерживаться в столице. В ближайшие дни здесь будет неспокойно.
— Лео! Я ничего не понимаю! — расстроилась подруга, и в ее бесцветно-серых глазах заблестели слезы. — Что происходит?!
— Лили, все будет хорошо, — уверил я. — Просто поезжай в Швейцарию, в Женеву. Я закончу с делами и отыщу тебя там. Приеду сам или пришлю письмо до востребования на главпочтамт. Мне придется задержаться буквально на несколько дней.
— Я никуда не поеду, пока ты не объяснишь, что происходит! — отрезала Лилиана.
— Ты слышала, что случилось ночью в Старом городе?
— Да, но какое отношение…
— Это может повториться с любым другим районом! С любым, понимаешь?
— А ты?
— У меня есть обязательства. Я не могу просто бросить все и уехать. — Я обнял Лили и зашептал ей на ухо: — Все будет хорошо. Я отыщу тебя в Женеве, и мы отправимся в свадебное путешествие в Зюйд-Индию. Просто верь в меня. Хорошо?
— Я верю в тебя, Лео. — Лилиана отстранилась от меня, поцеловала и добавила: — Верю в тебя, но не тебе. Я просто мешаю, правильно? Ахиллесова пята, уязвимое место. Боишься, что кто-то доберется до меня, чтобы помешать?
Подозрения ее были недалеки от истины, но подтверждать их я не стал. Вместо этого со всей возможной убедительностью произнес:
— Я боюсь, что Атлантида разделит судьбу своей мифической предшественницы! При первой же возможности отправь телеграмму родителям, пусть уезжают на континент.
— А остальные? Альберт, Мари?
— Я поговорю с ними, но едва ли они сочтут мои опасения обоснованными. Они не знают того, что знаешь ты.
Лилиана вздохнула и вдруг потрепала меня по щеке.
— Женева? — переспросила она и улыбнулась. — А почему не Париж? Я всегда хотела пройтись по Елисейским Полям. Там такие магазины и ателье…
Я невольно рассмеялся.
— Хорошо, по дороге в Женеву можешь заехать в Париж. Но отправляться надо прямо сейчас. Елизавета-Мария отвезет тебя в порт.
— Забери деньги, — протянула Лили мне саквояж. — Ты будто откупаешься от меня!
— Сохрани их. Не уверен, что у меня останется доступ к счетам. Возможно, в твоих руках — все мое состояние.
Лилиана помрачнела и предупредила:
— Если ты обманешь и не приедешь, я тебя из-под земли достану, Леопольд! Так и знай!
— Просто верь в меня.
— Я верю в тебя, Лео. Верю!
Это были вовсе не пустые слова — таков был талант Лилианы. Своей верой она могла придавать другим малую толику реальности, и рядом с нею мое сердце, казалось, начинало биться без своего обычного надрыва.
Простое самовнушение? А хоть бы и так.
В любом случае я намеревался отыскать Лили в Швейцарии сразу, как только представится такая возможность. Пусть я и не знал доподлинно, искренни ли мои чувства к Лили или навязаны мертвым гипнотизером, но я точно знал, что сейчас это уже не имеет никакого значения. Я нуждался в этих отношениях, нуждался в этой любви.
Более чем простительная слабость для человека в моем положении.
Более чем, да…
— Отвези ее в порт и проследи, чтобы она непременно отплыла на пароме до Лиссабона, — попросил я суккуба, усадив Лили в самоходную коляску.
Елизавета-Мария картинно закатила глаза, но протестовать не стала, забралась за руль, и паровой экипаж резво укатил прочь.
И сразу навалилась такая усталость, что в прямом смысле слова опустились руки. Защемило сердце, заломило затылок, да еще и зевнул так, что едва не вывихнул челюсть.
Безумно захотелось убежать из города с Лилианой, но ни к чему хорошему этот безрассудный порыв привести не мог. А так, если правильно разыграть свою партию, оставался небольшой шанс уцелеть. Мизерный шанс, но такова уж природа человеческая, что он готов цепляться за любую соломинку.
Заперев входную дверь, я ушел в заднюю комнату лавки и без сил повалился на продавленный диванчик. Откинулся на спинку, вытянул ноги и заснул, стоило лишь закрыть глаза.

Огонь. Во сне меня поджидал огонь. Серный дождь лился с неба от горизонта до горизонта, резкий порыв ветра окатил жидким пламенем с головы до ног, и тотчас жуткой болью отозвалась обожженная плоть.
Боль заставила проснуться; я сполз с дивана на пол и скорчился от нестерпимого жжения внутри. Меня вырвало огнем, он перекинулся с ковра на стены, и комнату заполонил густой черный дым. Даже не знаю, сгорел я или задохнулся.
Смерть стала началом нового кошмара, бессчетное количество раз мне приходилось погибать в лютом пламени, пока наконец очередное пробуждение не выбросило меня в заднюю комнату лавки «Механизмы и раритеты».
Все тело нестерпимо ныло, от запаха серы и горелой плоти волнами накатывала тошнота. Я даже не сообразил, что проснулся, пока не разглядел фигуру стоявшего рядом со мной человека. Точнее, его начищенные до блеска лакированные штиблеты прямо перед лицом.
— Не трогайте его, Вилли! — пробился сквозь назойливый шум в ушах насмешливый голос. — Не видите, мальчику плохо?
Но слабость уже оставила меня; я уперся руками в пол, поднял голову и без всякого удивления наткнулся взглядом на дуло собственного «Штейр-Хана».
— Вот даже не смешно, — пробормотал я, поднимаясь на ноги. После этого спокойно взял с верстака кружку, зачерпнул ею воды из стоявшей в углу кадки и напился.
Все это время Уильям Грейс продолжал удерживать меня на прицеле.
— Вилли, опусти оружие, — попросила с ногами забравшаяся на диванчик фрейлина. — Вижу, мальчику есть что нам рассказать.
Уильям не шелохнулся, лишь прищурил левый глаз, и тогда оракул повысила голос:
— Лейтенант! Уберите оружие! Немедленно!
Грейс поморщился и опустил руку с пистолетом, но целиться в меня при этом не перестал, просто загородил «Штейр-Хан» от фрейлины корпусом, только и всего.
— Полагаю, ее высочество мной недовольна, — усмехнулся я.
— Ее высочество жаждет вашей крови, — подтвердила фрейлина, машинально поглаживая левой рукой крупный жемчуг на шее.
— Ее высочество не в том положении, чтобы разбрасываться верными людьми.
— Верными? — прошипел лейтенант и вновь вскинул пистолет. — Да я тебе сейчас голову прострелю! Ты должен был взорвать экипаж регента!
— Я бы и взорвал, — спокойно улыбнулся я в ответ. — Но ее высочество забыла упомянуть, что регента следует взорвать, прежде чем он посетит монетный двор.
— При чем здесь это? — не понял Уильям Грейс.
— Так вы не знаете? — догадался вдруг я. — В самом деле не знаете? Вот это да!
Лейтенант закаменел лицом и, старательно сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, спросил:
— Чего мы не знаем?
Я с сомнением поглядел на столь удобный диванчик, но приближаться к фрейлине не стал и опустился на деревянный табурет.
— Чего мы не знаем?! — вновь прорычал лейтенант, окончательно потеряв терпение, и мне пришлось второй уже за сегодняшний день раз рассказывать о замысле регента.
Под конец Уильям Грейс поклялся собственноручно застрелить изменщика, а вот фрейлина невозмутимости не потеряла.
— Уймись, Вилли, и не мельтеши! — потребовала она и улыбнулась. — Это все очень интересно, Леопольд, но чем сейчас вы можете быть полезны ее высочеству? Доказательств измены герцога у вас нет.
— Предлагаю вывезти ее высочество из дворца.
— Чушь собачья! — взорвался Грейс. — Старый город перекрыт, солдаты стреляют без предупреждения, и даже я не смог получить разрешения на въезд! Мне сказали, что это слишком опасно! Это заговор! Изменники не позволят нам спасти принцессу!
Я вздохнул и протянул кружку лейтенанту.
— Выпейте водички и остыньте. А что касается прохода в Старый город, так я вам его обеспечу.
— Вы? — недоверчиво скривился Уильям.
— Я.
— Даже если так, что нам это даст? — с нескрываемым скептицизмом поинтересовалась фрейлина. — За ночь было потеряно полдюжины армейских дирижаблей и без счету броневиков. Ни один из них даже не приблизился к дворцу! Наблюдатели передают, что сформировалось кольцо магической энергии, которое полностью охватило императорский дворец и прилегающие к нему районы. Через него не прорваться, это верная смерть.
Для меня это известие стало неприятным сюрпризом, но присутствия духа я не потерял и предложил:
— Придется озаботиться защитой от инфернального воздействия.
— Будто это так просто! Подача электричества в Старый город полностью прекращена! — объявил лейтенант и вдруг замер на месте, заслышав какой-то стук в торговом зале.
— Спокойствие! — прошептал я. — Это, должно быть, вернулся хозяин лавки.
И точно, немедленно послышался голос Дьяка:
— Леопольд Борисович, вы здесь?
— Ни слова! — предупредил меня лейтенант и на всякий случай взял на прицел дверь в торговый зал, но просчитался.
— Брось оружие! — прозвучало от черного хода.
Уильям Грейс замер на месте, а вот фрейлина к столь неожиданному повороту событий отнеслась с неожиданно расчетливым спокойствием. Пока все внимание шагнувшего в комнату с «кольтом» в руке Томаса Смита было приковано к лейтенанту лейб-гвардии, она вытащила из ридикюля никелированный дамский пистолетик и взяла на прицел частного сыщика.
— Будь так добр, таинственный незнакомец, — улыбнулась она, — не шевелись и даже не дыши. Мне бы не хотелось делать в таком красавчике дырки.
— Леопольд? — вновь позвал меня Александр Дьяк. — Я могу войти?
— Одну минуту! — откликнулся я и постарался взять ситуацию под контроль: — Позвольте представить Томаса Элиота Смита, сотрудника Детективного агентства Пинкертона. Он расследовал ритуальные убийства и помог мне во всем разобраться. Томас, это господа из окружения ее высочества. А теперь, если вы пообещаете не убивать друг друга, я ненадолго вас оставлю. Мне надо поговорить с владельцем лавки, он пожилой человек и пострадал при сегодняшнем взрыве.
И прежде чем хоть кто-то успел возразить, я вышел в торговый зал.
К моему немалому облегчению, выглядел Александр Дьяк совсем неплохо. Его разбитую голову даже не стали перебинтовывать, просто залепили ссадину на лбу крест-накрест двумя полосками лейкопластыря.
— Леопольд Борисович! — обрадовался изобретатель и с облегчением перевел дух. — Рад, что с вами все в порядке! Просто вашему знакомому, Томасу, показался подозрительным самоходный экипаж перед лавкой. Он как раз искал вас…
— Не волнуйтесь, я взял на себя смелость пригласить сюда своих знакомых для обсуждения одной деликатной проблемы, но даже не надеялся, что вы сможете к нам присоединиться. Как самочувствие?
— Немного кружится голова, — сообщил Александр, тяжело опираясь на прилавок. — Но что творится в городе… Это сущий кошмар! Все отчего-то уверены, что взорвался один из экспериментальных агрегатов Теслы, а ведь Никола даже не успел войти в лекторий!
— Так Тесла уцелел? — обрадовался я.
— Да, но сильно контужен. Он уже улетел обратно в Париж.
Я поморщился. Заговорщики все же сумели вывести знаменитого изобретателя из игры.
— А что за проблему вы обсуждали? — поинтересовался Александр Дьяк.
— Одну минуту! — Я подошел к двери и предупредил: — Господа, мы заходим!
Был немалый шанс, шагнув через порог, оказаться на прицеле пистолетов, но нет, обошлось. Сыщик сидел на верстаке и разглядывал бинт на пальцах левой руки, лейтенант с хмурым видом прислонился к стене, а фрейлина очаровательно улыбалась нам с дивана. И хоть сгустившееся в комнате напряжение ощущалось буквально физически, оружия на виду никто не держал.
— Позвольте представить, наш хозяин Александр Дьяк, ведущий специалист в области изучения электромагнитного излучения.
— Ну в самом деле, Леопольд Борисович, какой из меня специалист… — засмущался изобретатель и перешел к стоявшему в углу грозоотметчику. Запустив аппарат, он какое-то время наблюдал за движением грифеля по бумажной ленте, потом озадаченно хмыкнул и сообщил: — Как я и боялся, помехи остались на прежнем уровне, а вот интенсивность оригинального сигнала снизилась примерно на треть.
— О чем это вы? — насторожился Уильям Грейс.
Я лишь отмахнулся от лейтенанта и спросил у изобретателя:
— Александр, получается, один из трех передатчиков, накрывавших электромагнитными колебаниями Новый Вавилон, располагался в лектории «Всеблагого электричества»?
— Это логично, — подтвердил Дьяк, приглаживая седые волосы. — Но, скорее, излучателей было два. Падение интенсивности излучения не будет абсолютно линейным. К тому же электромагнитные волны могут доходить до нас с континента.
— Но если заговорщики уничтожат второй передатчик, столица окажется беззащитна?
— Это так, — вздохнул Александр. — И вряд ли я смогу чем-то помочь. Мощности любого аппарата, который мне по силам собрать, не хватит, чтобы перекрыть помехи. Это просто невозможно.
— А ваша новая работа? Нельзя как-то использовать ее? — поинтересовался я, не обращая внимания на озадаченные взгляды ничего не понимающих товарищей по несчастью.
— Там совершенно иная частота излучения, — покачал головой Александр Дьяк и вдруг прищелкнул пальцами. — Точно! Иная частота! Помехи не окажут на нее никакого воздействия, а микроволны способны разрушать физические оболочки демонов! Но предупреждаю — дальность поражения не превысит двадцати-тридцати метров.
— Постойте! — вклинился в разговор лейтенант Грейс. — Вы хотите сказать, что этот прибор обеспечит защиту от демонов и мы сможем вывезти ее высочество из дворца?
— Теоретически это так, — подтвердил изобретатель, — но понадобится мощный источник энергии. И сам по себе аппарат достаточно тяжел. Обычная самоходная коляска для его перевозки не годится.
— Нам нужен броневик! — сообразил я. — Уильям, у вас есть броневик?
Лицо лейтенанта перекосилось, будто он надкусил лимон.
— Нет. Все, чем я располагаю, — это пять бойцов, два легких самоходных экипажа, несколько ручных пулеметов и метателей Гаусса.
— Даже гранат нет?
Грейс промолчал.
Я покачал головой, вышел в торговый зал и воспользовался стоявшим на прилавке телефонным аппаратом, чтобы позвонить в контору Рамона Миро.
— Ты не передумал перебираться на Карибы? — спросил я, когда тот снял трубку.
— А почему ты спрашиваешь?
— Уже подыскал покупателя на броневик?
Рамон шумно вздохнул и после некоторой паузы спросил:
— Хочешь купить?
— Дам двадцать тысяч.
— Чеком?
— Чеком.
— Тогда двадцать пять. И торг неуместен.
Я рассмеялся.
— Хорошо, но он нужен мне прямо сейчас.
Рамона это условие вполне устроило. Я объяснил ему, куда следует пригнать броневик, потом повернулся к наблюдавшему за мной Уильяму Грейсу.
— Как видишь, проблему транспорта я решил.
— Это просто замечательно, но насколько можно доверять идеям этого старика? — мрачно глянул в ответ лейтенант. — Он словно безумный изобретатель, сошедший со страниц какой-то бульварной книжонки!
— Я не раз доверял ему свою жизнь, — уверил я собеседника и протянул руку: — А теперь, будь добр, верни мои пистолеты.
Уильям Грейс заколебался, и тогда за спиной у него чарующе промурлыкали:
— Не упрямься, милый. Хозяин лавки такой старенький, ему будет непросто отмыть комнату от крови…
Лейтенант судорожно сглотнул и протянул мне «Штейр-Хан» рукоятью вперед.
— И «Цербер», — напомнил я, забрал пистолет и с неодобрением посмотрел на Елизавету-Марию. — Ты что здесь делаешь?
— Чувствую себя обязанной тебе, а я такого терпеть не могу. Это противно моему естеству, — ответила суккуб, опуская саблю.
Я поморщился и попросил:
— Уильям, будь добр, оставь нас на пару минут.
Лейтенант медленно отступил от суккуба, окинул ее оценивающим взглядом и спросил:
— Кто это, Леопольд?
— Мой друг. И да, ей можно доверять.
— Ну смотри… — хмыкнул Уильям Грейс и, пятясь, отступил в заднюю комнату. Бесшумное появление за спиной Елизаветы-Марии произвело на него неизгладимое впечатление. Как, впрочем, и обнаженная сабля в хрупкой девичьей руке.
Я ухватил суккуба за плечо и оттащил к входной двери.
— Где Лили? Ты посадила ее на паром?
— Я же обещала!
— Так она уплыла?
— Разумеется, уплыла! Просила передать, что верит в тебя.
У меня словно камень с души свалился. Я с облегчением перевел дух и спросил:
— Что тебе надо? Ты ведь ничего не делаешь просто так!
— Не делаю, — подтвердила Елизавета-Мария, положила саблю на подоконник и, смотрясь в зеркало, начала заправлять под косынку короткие рыжие волосы. — Но ты собрался спасать принцессу, а я даже отсюда чувствую, какая дьявольская прорва силы собрана в окрестностях дворца. Уверена, ты сумеешь отщипнуть немного для меня.
— Послушай…
— Нет, это ты меня послушай, Леопольд! — прорычала Елизавета-Мария. — Я еду с вами! Точка!
Суккуб подхватила саблю и решительно прошла в заднюю комнату, а я только и смог, что выдохнуть ей вслед беззвучное проклятие.
Спасательная команда подобралась такая, что оставалось лишь гадать, кто станет спасать нас друг от друга…

5

В Старый город мы выдвинулись лишь на рассвете следующего дня — весь вечер и большая часть ночи ушли на монтаж передатчика Александра Дьяка. Пришлось даже снять с башенки броневика все бронелисты, иначе никак не получалось разместить наверху излучатель микроволн. Сам громоздкий передатчик и питавший его генератор поместили в кузов, предварительно открутив боковые лавочки. В результате внутри осталось место только для шести человек. Еще двое могли разместиться в кабине.
— Удачи, Лео! — пожал мне на прощанье руку Рамон Миро, который до утра помогал с переделкой броневика, но при этом не задал ни единого вопроса и не проявил к нашей авантюре никакого интереса. — Надеюсь, еще увидимся!
— До встречи! — хлопнул я его по плечу, и крепыш вышел со двора.
Я глянул ему вслед, тяжело вздохнул и принялся наблюдать, как подчиненные Уильяма Грейса выгружают из самоходного экипажа пулеметы Льюиса и снаряженные диски к ним. В кузов броневика уже переложили ручную мортиру с барабаном на пять зарядов и пневматический линемет, метавший немалых размеров двузубец. С увесистой электрической банкой в заплечном ранце острогу соединял провод, собранный на катушку, примерно такую же, как ставят на обычные спиннинги. По словам расхваставшегося лейтенанта, электрический разряд батареи мог упокоить любого из герцогов преисподней, но мне совершенно не хотелось проверять это утверждение самому.
Куда большие надежды я возлагал на излучатель Александра Дьяка: запущенный в тестовом режиме, он в пару секунд взорвал отнесенную к забору бутылку пива, а от мокрых досок так и повалил белый пар.
Пока гвардейцы размещали пулеметы в броневике — два закрепили на боковых окнах, третий поставили в кабине курсовым, — я перекинул через плечо ремень подсумка и принялся перекладывать в него зажигательные гранаты, привезенные Рамоном. Уильям Грейс и Томас Смит последовали моему примеру.
Со стороны Старого города то и дело доносились гулкие разрывы, небо там было затянуто черным дымом, но даже он не мешал разглядеть багряный отсвет, горевший над дворцом.
— Никаких изменений за ночь не произошло, — сообщил нам лейтенант Грейс. — Но есть и хорошая новость.
— И какая же? — проявил любопытство Томас Смит.
— Вечером на экипаж регента скинули бомбу из окна дома, мимо которого тот проезжал. Герцог выжил, но лишился руки и находится в критическом состоянии, — сообщил Уильям и усмехнулся. — Как видите, иногда и от анархистов бывает польза. Главное теперь — вывезти ее высочество из дворца.
Я внимательно присмотрелся к лейтенанту, но об анархистах тот говорил на полном серьезе.
— А это точно были анархисты? — поинтересовался я тогда.
— Да, какой-то чокнутый русский, — подтвердил Грейс. — Сыщики Третьего застрелили его при задержании.
— Ах вот оно что! — задумчиво протянул я, гадая, предприняли попытку избавиться от регента его сообщники или таким образом решил повлиять на события Бастиан Моран.
— Надо ехать, — поторопил нас сыщик.
— Да, пора, — кивнул лейтенант.
За руль и курсовой пулемет он посадил своих гвардейцев, еще двух подчиненных взял с собой в кузов. Фрейлина и Елизавета-Мария разместились на коробах с патронами друг напротив друга, Томас Смит уселся прямо на пол, а мне пришлось взбираться на этажерку к излучателю. Ехать в башенке со снятой броней было на редкость неуютно.
Впрочем, находиться в обществе оракула и суккуба хотелось даже меньше этого. Пусть обе дамы будто воды в рот набрали, но от напряжения между ними разве что искры не проскальзывали.
Броневик очень быстро покинул район Императорской академии, по мосту Эйлера уехал на другой берег Ярдена, а там, сделав крюк, вывернул к въезду в тоннель Кельвина. Проложенный под рекой несколько лет назад тоннель Кельвина выходил напрямую в Старый город, но из-за удаленности от карантинной зоны контроль над ним поручили не армейским частям, а полиции метрополии.
Когда броневик заехал в один из переулков неподалеку и остановился, я спустился со своего насеста и, распахнув боковую дверцу, позвал за собой сыщика:
— Томас, идем!
— Все в порядке? — насторожился лейтенант Грейс.
— В полном, — отмахнулся я и попросил Смита: — Томас, узнай, кто у них главный. Если понадобится, сошлись на старшего инспектора Морана. Скажи, нам надо поговорить.
Смит кивнул и отправился к полицейскому оцеплению, через пару минут вернулся и сообщил:
— Старший сейчас подойдет.
У меня невольно по спине мурашки побежали. Если Моран вдруг изменит свое решение оказать нам содействие, живыми отсюда не уйти.
Впрочем, испытывал волнение не только я. Томас вдруг вынул их глаз стеклянные линзы, убрал их в баночку с раствором и сказал:
— Из агентства пришел приказ наблюдать за ситуацией и ничего не предпринимать.
— Так какого черта? — обернулся к нему я. — Зачем тебе это надо?
Сыщик пожал плечами.
— Ради справедливости, быть может?
— Вздор!
— Вздор, — подтвердил Томас, поморгал, вытер слезы и посмотрел куда-то в сторону. — У моей младшей сестры было шесть пальцев на руке. Однажды ее забили до смерти по дороге из магазина домой. Сиятельные — это порождения дьявола, говорили местные. Они верили в верховенство науки и поминали дьявола. Скажи, как такое может быть?
— Убийц не нашли?
— Никто и не искал.
— А ты?
— А я записался в армию за месяц до того. И теперь думаю — может, это мне предназначалось умереть тогда, а я просто сбежал?
Я только пожал плечами. У всех нас есть свои скелеты в шкафу, и о некоторых из них лучше не вспоминать.
— Смотри, идет, — кивком указал Томас Смит на шагавшего по дороге коренастого сыщика в штатском, того самого, что держал вчера меня под прицелом лупары. Сейчас вместо оружия он нес в руке ведерко с опущенной в белила кистью.
— Где транспорт? — с ходу спросил подчиненный Морана, не тратя времени на приветствия.
— В переулке.
— Показывайте.
Мы отвели полицейского к броневику, и тот своей кистью вывел на прикрывавшем радиатор листе огромную белую букву «М».
— Не стирайте, без отметки сожжем, — предупредил он, встал на подножку кабины и скомандовал: — Поехали!
Мы с Томасом быстро забрались в кузов, броневик рывком тронулся с места и покатил к въезду в тоннель, где на огороженных мешками с песком позициях помимо нескольких пулеметов и безоткатных орудий были установлены сразу два стационарных огнемета. Сбоку из-за высокого капонира выглядывала башенка приданного в усиление броневика с генератором Теслы.
Перед заграждением водитель замедлил ход, а только полицейские освободили одну из полос, броневик быстро набрал скорость и въехал под каменный свод тоннеля. Электрическое освещение не работало, но мощные фары прекрасно освещали дорогу и без него.
При малейших признаках опасности я готов был пустить в ход излучатель микроволн, но не пришлось — в тоннеле нам ничего опасного на пути не повстречалось. А вот в Старом городе ситуация поменялась кардинально. По улицам там стелился дым, где-то неподалеку безостановочно трещали пулеметные очереди, с пугающей регулярностью доносились отголоски мощных взрывов.
Растворенная в воздухе магия ощущалась буквально физически; на миг показалось, будто неким фантасмагорическим образом я вернулся в прошлое и вокруг раскинулось отравленное проклятием фамильное имение, но нет — проклят был весь Старый город. На газонах чернела мертвая трава, странными и страшными уродцами всюду замерли голые деревья. По тротуарам рассыпалось крошево стеклянных осколков, закопченные дома темнели пустыми провалами окон, в их крышах зияли оставленные фугасными зарядами дыры.
Неожиданно в дыму возник призрачный силуэт, и к броневику вынырнул демон, своим ужасающим обликом более всего напоминавший невероятных размеров летающего ската.
Заполошно застрекотал курсовой пулемет, инфернальное создание скользнуло с высоты четвертого этажа к самой земле и устремилось навстречу нам. Рванув рычаг активации, я запустил передатчик и с натугой довернул загудевший железный щит излучателя, придавая ему нужное положение. Демон вздрогнул и разлетелся ворохом молний, оставив после себя лишь обугленное пятно на мостовой.
Но праздновать победу было слишком рано: из соседнего переулка наперерез нам бросилась троица залитых кровью с головы до ног одержимых. Один, судя по обрывкам мундира и револьверу в руке, был полицейским. Я напрягся, поворачивая щит излучателя в их сторону, и кожа ходячих мертвецов вмиг пошла пузырями и задымилась. Несколько раз хлопнул револьвер, но пули с визгом отрикошетили от брони, а потом заработал боковой пулемет, длинной очередью снеся одержимых с ног.
Броневик покатил дальше, и вскоре на одной из боковых улочек повстречалась еще одна группа ходячих мертвецов, только на этот раз увешанных связками ручных гранат. К счастью, экипаж к этому времени набрал неплохой ход и промчался мимо, прежде чем те успели выбежать на дорогу.
На полном ходу мы влетели в затянувший улицу дым, и видимость упала до минимума, а потом впереди соткалась из серого марева исполинская четырехрукая фигура. Электромагнитное излучение передатчика врезалось в демона сотней незримых копий и разметало, не дав обрести материальное воплощение.
А миг спустя где-то сверху громыхнул гулкий взрыв, и я едва успел нырнуть в кузов, прежде чем по броне забарабанили разметанные бомбой куски черепицы!
— Что это было? — обратился ко мне лейтенант Грейс, и тут же вновь рвануло, только уже позади. Кузов дрогнул под градом осколков, но броня выдержала удар.
— Гаубица! — сообразил я.
— Их наводят с воздуха! — объявил Уильям Грейс, заколотил в отделявшую кузов от кабины решетку и закричал: — Поворачивай! Немедленно поворачивай!
Броневик вильнул в сторону, едва не стесав угол дома, и следующий взрыв разбросал булыжники из мостовой как раз там, где мы оказались бы, продолжай движение вперед.
Боковая улочка привела нас к обрушившемуся зданию, почти всю проезжую часть там перекрывал остов жесткого корпуса потерпевшего крушение дирижабля. На одном из покореженных стабилизаторов мелькнул герб Императорского воздушного флота.
— Поворачивай к дворцу! К дворцу! — рявкнул лейтенант водителю и обратился ко мне: — Леопольд, живо наверх!
Я взобрался на свою этажерку и сразу ощутил идущий от листа излучателя жар, но выключить аппарат не было никакой возможности — впереди расползлось непроницаемое марево тумана, в глубине которого беспрестанно посверкивали зловещего вида вспышки и мелькали смутные тени.
Броневик на полном ходу влетел в него, и незримые микроволны пробили перед нами самый настоящий туннель. И все равно навалился столь лютый холод, что по броне зазмеились разводы изморози. Не выдержав ледяного дыхания стужи, я спрятался в кузов, и тотчас броневик сотряс жесткий удар. Что-то проскрежетало по левому борту, словно некая тварь попыталась пропороть стальные листы когтями, а потом загудело, заухало, повеяло могильным зловонием, но тяжелый самоходный экипаж удержался на дороге, миг — и над нами вновь раскинулось затянутое облаками небо.
Проскочив два следующих перекрестка, броневик оказался в непосредственной близости от дворца, только вместо того, чтобы свернуть на выходившую к задним воротам улицу, водитель вдруг направился прямиком к Дворцовой площади.
— Какого дьявола?! — выругался я, когда колеса наскочили на высокий бордюр и меня тряхнуло, да так, что клацнули зубы.
Тяжелый броневик проломился через аккуратно подстриженный ряд акаций, вспахал колесами мертвый газон, свернул за угол и оказался на краю площади.
В самом центре ее возвышался помост с полудюжиной ацтекских жрецов; уверенными движениями язычники вскрывали обсидиановыми ножами грудные клетки жертв, вырезали сердца и кидали их в ритуальные чаши. Вокруг громоздились беспорядочно наваленные в кучи мертвые тела, но в жертвах никакого недостатка не было: на площади собрались сотни безучастных ко всему одержимых. Они без всякого принуждения со стороны поднимались на залитые кровью ступени, безропотно отдавая свои жизни дьявольскому ритуалу, и в глубине разверзшейся над нами перевернутой воронки все сильнее разгоралось багряное сияние преисподней.
Воздух на площади был просто пропитан магией, она призрачным потоком текла от постамента к ограде дворца, но там сыпали искрами электрические провода, и большую часть потусторонней силы отбрасывало прочь — вот откуда взялся едва не погубивший нас ледяной туман. И все же полностью неприкосновенной территория дворцового комплекса не осталась: главные ворота были снесены, хватало прорех и в ограде.
И тут слаженно заработали пулеметы броневика! Длинные очереди прошили толпу и смели с помоста жрецов, добавив на и без того красные гранитные плиты еще немного крови.
Тогда только мне стал ясен замысел Уильяма Грейса: лейтенант решил не просто спасти наследницу престола, но и прервать языческий ритуал.
— Чертов дурак! — выругался я, заметив, как одержимые выкатывают из ворот артиллерийское орудие.
Скользнув со своего насеста в кузов, я отдернул лейтенанта от бокового пулемета и проорал ему в ухо.
— У них пушка!
Уильям Грейс сориентировался моментально; он приник к окошку кабины и прокричал:
— Полный назад!
Броневик рыкнул движком и начал сдавать с площади в переулок, и в этот самый миг в нас угодил фугасный снаряд. Раздался оглушительный грохот, самоходный экипаж сильно тряхнуло, всех в кузове посбивало с ног, откуда-то повалил густой черный дым.
— Назад! — вновь проорал лейтенант. — Полный назад!
Без толку. Хоть попадание и пришлось в прикрытый стальным листом радиатор, гвардейцев в кабине посекло пробившими защиту осколками.
Ухватив ручную мортиру, я вывалился в боковую дверцу и отправил в расчет артиллерийского орудия разрывной заряд, но взрыв грохнул метров за пять до цели, и все осколки принял на себя вздрогнувший от попаданий щит пушки. Тогда я задрал ствол выше и в пару секунд полностью опустошил барабан.
Одержимых раскидало в стороны, прежде чем те успели произвести второй выстрел из орудия, но тотчас по брусчатке зацокали пули, и пришлось спешно укрываться за фонтаном.
Присоединившийся ко мне с пулеметом Уильям Грейс установил сошки «Льюиса» на мраморном парапете и открыл безостановочную стрельбу по двинувшимся от помоста в нашу сторону одержимым.
— Отходим к дворцу! — рявкнул он, силясь перекрыть грохот выстрелов. — По моей команде!
Ничего другого нам и в самом деле не оставалось: дым валил из распахнутой дверцы броневика все сильнее, движок мог рвануть в любой момент.
— Прикрываю! — крикнул я, трясущимися руками вставляя новые заряды в барабан мортиры.
— Я тоже! — вызвался помочь Томас Смит.
Лейтенант передал ему пулемет, а сам закинул за спину рюкзак с батареей линемета, схватил пневматический метатель и бросился к углу дворцовой ограды.
— За мной! — на бегу крикнул он остальным.
Гвардейцы и фрейлина метнулись следом, а Томас Смит пристроил на пулемет новый блин и принялся короткими очередями выбивать бежавших к нам одержимых.
Я перезарядил ручную мортиру и расстрелял заряды в толпу, практически не целясь. Взрывы разметали во все стороны стальные осколки и обломки камней, и хоть полностью остановить одержимых не получилось, прыти у них изрядно поубавилось.
В этот момент укрывшиеся за углом гвардейцы поддержали нас огнем, и Елизавета-Мария дернула меня за руку.
— Лео! — крикнула она. — Уходим!
Я закинул на плечо мортиру и рванул от фонтана к ограде, суккуб помчалась следом, а вот Смит задержался отстрелять до конца диск «Льюиса» и потому отстал. Мы с Елизаветой-Марией уже пересекли открытое пространство, когда, не добежав до забора каких-то десяти метров, сыщик вдруг покатился по брусчатке с простреленной щиколоткой.
Он со стоном распластался на земле, попытался подняться на ноги, не смог и пополз по мостовой. Пришлось отбросить мортиру и рвануть к нему на помощь. Вслед за мной бросился один из парней Грейса. Ухватив Томаса под руки, мы почти затащили его в укрытие, когда на площади громыхнул взрыв такой силы, что содрогнулась под ногами земля.
Броневик разметало буквально на куски, шальной осколок раскроил голову помогавшему мне гвардейцу, и тот замертво рухнул на тротуар.
— Дьявол! — в сердцах выругался Уильям Грейс. — Чтоб вас всех разорвало!
— Проклятье! — выругался я, распорол штанину сыщика и начал забинтовывать рану.
— Что с ногой? — спросил Томас, приподнимаясь на локтях.
— Пуля прошла навылет, — сообщила помогавшая мне Елизавета-Мария. — Кость не задета.
В этот момент диск пулемета опустел, и гвардеец отодвинулся от угла, а Уильям Грейс метнул в одержимых сразу две гранаты и скомандовал:
— Уходим!
Слаженно жахнули зажигательные снаряды, и под прикрытием огненной стены и ядовитого белого дыма мы побежали вдоль каменного забора к пролому, оставленному врезавшимся в него на полном ходу паровым грузовиком. Прорваться на территорию дворцового комплекса многотонному монстру не удалось, но от удара одна из секций обвалилась, открыв путь внутрь.
Мне с Елизаветой-Марией пришлось тащить Томаса на себе, иначе сыщик рисковал безнадежно отстать; по брусчатке за нами протянулся кровавый след.
— Осторожно, не коснитесь проводов! Они под напряжением! — предупредил Уильям Грейс, первым карабкаясь по куче камней.
Подоткнувшая юбку фрейлина полезла следом, а гвардеец закинул на плечо пулемет Льюиса, дожидаясь нас, и в этот момент что-то резко прошуршало в воздухе, и грудная клетка бойца взорвалась алыми обрывками легких и белым крошевом ребер.
Разорванный надвое парень отлетел метров на пять и рухнул на тротуар, а из тумана соседней улицы соткалась размытая фигура человека в длинном плаще. Под глубоким капюшоном разгорелось призрачное сияние, и к нам устремился очередной магический заряд.
Мы с суккубом рывком заволокли Томаса за кузов уткнувшегося в забор грузовика, и заклинание просто вырвало один из его бортов и зашвырнуло на территорию дворцового комплекса.
— Быстрее! — крикнул лейтенант, протягивая нам руку с груды обломков.
Он втянул к себе раненого сыщика, мы с Елизаветой-Марией перебрались через завал самостоятельно, и в тот же миг в погоню ринулся призрак.
Поврежденная электрическая защита не смогла удержать инфернальную тварь, но, проскальзывая между сыпавшими искрами обрывками проводов, та растеряла большую часть своей материальности. Крутанувшаяся на месте Елизавета-Мария легко перерубила потустороннее создание взмахом сабли. Клинок рассек призрака, будто облачко пыли, и пылью, прогоревшей в воздухе, призрак и развеялася. Только был — и уже его не стало.
— Быстрее! — поторопил нас Уильям Грейс.
Обхватив Томаса, я потащил его вслед за лейтенантом по газону с черной ломкой травой. Все деревья в парке погибли, лишь у дальнего замка с аккуратными башенками еще зеленела листва, но в той стороне звучала ожесточенная стрельба, которую время от времени перекрывали разрывы гранат и артиллерийских снарядов. Пусть защита и не пропускала демонов за ограду, ведомые ими одержимые сумели закрепиться на территории дворца и взяли его в осаду.
К счастью, Уильям Грейс не намеревался прорываться к принцессе с боем. Взвалив на плечо линемет, он поспешил через мертвый сад к замощенной гранитными плитами площадке, на которую выходили распахнутые ворота пустых каретных сараев. Дальше вдоль ограды протянулся длинный административный корпус, туда-то мы и направлялись.
Лейтенант первым взбежал на боковое крыльцо, собственным ключом отпер врезной замок и без промедления сиганул через ограждение, как только толчок изнутри с грохотом распахнул входную дверь. На улицу вывалились два одержимых с пылавшими мрачным огнем преисподней глазами и залитыми кровью лицами. Они неожиданно резво бросились вниз по лестнице, но я встретил их длинной очередью из метателя Гаусса, метя по ногам, а подступившая сбоку Елизавета-Мария двумя выверенными ударами обезглавила потерявших подвижность мертвецов.
В крови она при этом перепачкалась просто до ушей, но была счастлива, словно ребенок в кондитерской лавке. Фрейлина смотрела на нее с недоуменным изумлением и немного даже с опаской. Оракулы чрезвычайно восприимчивы к потустороннему, и оставалось лишь молиться, чтобы она не распознала истинную сущность Елизаветы-Марии.
Ситуацию спас Уильям Грейс.
— За мной! — скомандовал лейтенант и первым скрылся в здании.
Фрейлина побежала следом, а суккуб замыкала процессию с саблей в руке, поэтому раненого сыщика волочь на себе пришлось мне одному. Поднять его на третий этаж оказалось совсем непросто, под конец я окончательно взмок и едва переставлял от усталости ноги.
Лестница привела нас в длинный коридор, который тянулся через весь корпус, и прямо у выхода с лестничной клетки мы наткнулись на изуродованное тело, распростертое на размалеванном кровью полу. Покойник был сиятельным — я прекрасно различил бесцветную серость его распахнутых глаз.
Шагнувшая в обход мертвеца фрейлина вдруг вскрикнула и зажала ладонями голову.
— Там что-то есть! — простонала она, указывая на разгоравшееся в дальнем конце коридора призрачно-белое свечение, а в следующий миг инфернальная сущность, искажая своим противоестественным присутствием само пространство, ринулась в атаку!
Распахивались и слетали с петель двери, взрывались под потолком электрические лампы, срывало со стен штукатурку, лесом деревяшек вставал паркетный пол. Неразличимый в полумраке коридора демон несся, все набирая и набирая скорость, и я запоздало потянул из подсумка зажигательную гранату, но меня опередил Уильям Грейс: он выступил вперед, выставил перед собой линемет и запустил пневматический метатель.
Двузубец понесся по коридору, и катушка бешено загудела, выпуская протянувшийся за ним провод. Миг спустя острога угодила во что-то невидимое и зависла в воздухе, ее начало относить обратно, но с секундной задержкой между зубьями сверкнула ослепительная дуга электрического разряда, и демоническая сущность развеялась без следа, только промчался по коридору порыв затхлого воздуха. Электричество в очередной раз оказалось сильнее магии.
— Бегите! — крикнул Уильям, сматывая провод.
— Брось! — посоветовал я.
— Заряда еще много! — ответил лейтенант. — Бегите! Я догоню!
И мы побежали и пробежали весь корпус насквозь, а там вывалились на длинную крытую галерею, протянувшуюся к соседнему строению — тому самому замку с башенками, малому императорскому дворцу. Целых окон в галерее почти не осталось, а местами в стенах зияли сквозные пробоины, и немудрено — внизу шел бой, щелкали винтовочные выстрелы и гремели взрывы гранат.
Нагнавший нас Уильям Грей выступил вперед и закричал:
— Это лейтенант Грейс! Не стреляйте!
— Пропустите! — немедленно скомандовали за перегородившей проход баррикадой. — Уильям, быстрее!
Оборонявшие дворец гвардейцы отодвинули поваленный набок засыпной сейф и убрали направленный в нашу сторону крупнокалиберный «гатлинг», позволяя протиснуться в образовавшуюся щель.
— У вас раненый?! — встревожился совершенно седой сухопарый господин в мундире капитана лейб-гвардии с не по уставу расстегнутым воротничком. — Носилки, быстро!
Томаса Смита немедленно уложили на носилки, но нести их пришлось мне и Грейсу — никого из гвардейцев с поста капитан снимать не стал.
— Ее высочество сообщила о вашем прибытии, — сказал он, оглядев нашу компанию, — только речь шла о некоем транспорте…
— Увы, — помрачнел лейтенант, — наш броневик подбили на Дворцовой площади.
Капитан лишь досадливо крякнул, не став впустую сокрушаться об утраченной возможности покинуть дворец.
Полагаю, поседел он совсем не так давно…

Изнутри дворец больше напоминал осажденную крепость. У оконных проемов дежурили вооруженные электрическими разрядниками и метателями Гаусса гвардейцы. Уцелевшие слуги тоже были заняты делом — одни набивали пулеметные ленты, другие передвигали массивную мебель, устраивая дополнительные баррикады. Дело нашлось для каждого, иначе паники было не избежать.
Вскоре коридор вывел нас к центральной лестнице, где гвардейцы оборудовали сразу несколько огневых точек. И неспроста — главный вход, вне всякого сомнения, был самым слабым местом обороны. Каменные стены в полтора — два метра толщиной одержимым было не пробить, а вот снести входные двери им умения хватило.
В глаза бросился заваленный мертвыми телами нижний зал; показалось даже, что некоторые из одержимых еще шевелятся, но специально присматриваться я не стал. И без того замутило.
По центральной лестнице мы поднялись на два этажа и занесли носилки в гостиную с перепуганными фрейлинами. К раненому сыщику бросились сразу три лейб-медика, и со спокойной душой я оставил Томаса на их попечение. Елизавету-Марию тоже поначалу приняли за раненую, и сиятельная-оракул повела ее в уборную смывать с лица и рук засохшую кровь.
— Ее высочество ожидает вас, лейтенант! — объявил седой капитан, застегивая воротничок, и перевел взгляд на меня, словно мысленно сверялся с полученным описанием. — И вас тоже…
— Одну минуту! — замешкался лейтенант, кинул к стене пневматический метатель и рюкзак с электрической банкой линемета и, встав у зеркала, принялся лихорадочно приглаживать расческой растрепавшиеся волосы.
— Лейтенант! — повысил голос капитан лейб-гвардии. — Ее величество ожидает вас немедленно!
— Да-да! Уже иду!
Сдав гвардейцам на входе в личные покои принцессы оружие, мы прошли в просторную залу и почтительно остановились на пороге, ожидая, когда замершая у окна с мощным биноклем в руках наследница престола соизволит обратить на нас свое внимание.
Невысокая, бледная, с хрупкой мальчишеской фигурой и темными мешками под лучистыми глазами, принцесса производила впечатление человека крайне болезненного. От того, кто месяц пролежал в коме, ожидать иного и не приходилось, но все же в просторной комнате с высоченными потолками она попросту терялась.
— Капитан, проверьте посты! — распорядилась кронпринцесса Анна, и голос ее оказался неожиданно властным и сильным, как если бы не исходил из столь тщедушного тела.
Седой капитан поджал губы, но повиновался и покинул комнату. И немедленно щелкнул за спиной взведенный курок пистолета, пронесенного внутрь лейтенантом.
— Что такое, Уильям? — потребовала объяснений принцесса.
— Он нам больше не нужен, — ответил Грейс столь просто, словно речь шла о пришедшем в негодность инструменте.
Я не стал оборачиваться, лишь приподнял правую руку и рассмеялся:
— Вы и в самом деле поверили в байку о сердце оборотня, лейтенант? Ну право слово, нельзя же быть таким наивным!
Стоило мне только переступить порог пропахшей медикаментами комнаты, и в ушах сразу зазвучал назойливый стук сердца — некогда моего, а теперь бьющегося в груди принцессы, — и оказалось чрезвычайно просто представить, как пальцы охватывают его и слегка сжимают.
Я стиснул кулак, и принцесса Анна охнула, ухватилась за стол с батареей разноцветных пузырьков, но даже так не удержалась на ногах и сползла на пол. Уильям Грейс бросился к наследнице престола, приподнял ее голову с ковра и наставил на меня пистолет.
— Прекрати! — проорал он. — Прекрати немедленно!
Я разжал пальцы, и принцесса хрипло задышала.
— Это подло! — укорила она меня, когда с помощью лейтенанта перебралась на кровать и положила голову на подушку.
— Подло — вырезать сердце кузену! — парировал я, заложил руки за спину и прошелся по роскошному персидскому ковру, разглядывая развешанные на стенах пейзажи известных мастеров, в основном бескрайние степи. Некоторые были прописаны столь детально, что казались окнами в иные миры. Но, увы, таковыми не являлись. Простые картины, только и всего.
— Не я принимала решение! — ответила принцесса после недолгой заминки.
— А гвардейцам приказывали застрелить меня тоже не вы? Вы ни при чем, просто в окружении моральные уроды подобрались?
Принцесса взглянула на лейтенанта, который продолжал удерживать меня на прицеле пистолета, и очень тихо и спокойно, но так, что побежали мурашки по коже, спросила:
— Это правда, Уильям?
— Это было необходимо! — спокойно ответил тот.
Я встревать в их разговор не стал, взял со стола бинокль и подошел к окну, желая узнать, что именно так заинтересовало принцессу. Вид из апартаментов наследницы престола открывался на Старый город, за ним маячила Кальвария, и я даже разглядел на вершине холма железную вышку. Но куда бы я ни смотрел, взгляд неминуемо возвращался к Дворцовой площади, точнее, к небу над ней. Облака там, как и раньше, закручивались перевернутой воронкой, в глубине которой продолжало мерцать зловещее сияние преисподней. Расстрел жрецов ничего не изменил.
Сердце стиснул испуг, и я поспешил отступить от окна вглубь комнаты.
— Ну, ваше высочество, — обратился я к принцессе, с лица которой потихоньку сходила бледность, — вы уже решили, кто виноват и что нам теперь с этим делать?
— Побольше уважения! — прорычал Уильям Грейс. Пистолет он в кобуру так и не убрал, но тыкать им в меня перестал.
— Кузен, мы с вами в одной западне! — напомнила принцесса, прожигая меня взглядом сияющих глаз. — И что за жуткий фокус вы сейчас устроили?
— Мое сердце… считайте, что получили его в аренду. И закроем эту тему до лучших времен.
— Нет, позвольте… — начал вновь кипятиться лейтенант, но принцесса немедленно его оборвала.
— Оставим пока эту тему! — приказала она, тяжело поднялась с кровати и подошла к столу, чтобы выпить какую-то микстуру.
Я деликатно отвернулся, но краем глаза продолжил следить за лейтенантом, который после долгих колебаний все же убрал пистолет в кобуру.
— Кузен, что скажете о нашем положении? — спросила кронпринцесса Анна, запив пилюлю несколькими глотками минеральной воды.
— В приличном обществе таких слов произносить не принято, — невесело пошутил я и вздрогнул, когда частой дробью простучала близкая пулеметная очередь.
Несколько секунд продолжалась беспорядочная стрельба и звенели от разрывов гранат стекла, и все это время беспрестанно мигала электрическая лампочка ночника. А стоило лишь утихнуть перестрелке, и она вновь загорелась ровным и резким светом.
— Не бойтесь, кузен, — улыбнулась принцесса. — Защита продержится еще несколько дней, а одержимых сдерживают гвардейцы.
Я и не подумал отрицать очевидного. Я боялся и не видел никакого смысла это обстоятельство скрывать. Для меня страх не являлся чем-то постыдным. С самого рождения он был частью меня.
— Невозможно прорваться обратно в город, — произнес лейтенант, глядя себе под ноги. — Мы лишь чудом пробились через магический туман. Мощности ручных разрядников на обратный путь не хватит.
Я бы мог сказать, по чьей милости мы лишились броневика, но напоминать об этом не стал и спросил:
— Телефонная связь еще работает?
— С перебоями, — ответила кронпринцесса Анна. — А что?
— В регента бросили бомбу, он ранен. Возможно…
— Нет, — покачала головой кузина. — Ничего не изменилось. Мне обещают подготовить специальный дирижабль, но точных сроков не называют. Я этому не верю.
— Уверен, в ближайшее время будет официально объявлено о вашей гибели, — подлил масла в огонь Уильям Грейс.
Я не видел смысла строить подобные предположения и перешел сразу к сути вопроса:
— Ваше высочество, насколько именно хватит заряда батарей защиты дворца?
— На два-три дня, — предположила принцесса. — А что?
— Сбежать мы не можем, защиты надолго не хватит, на помощь рассчитывать не приходится, — перечислил я и усмехнулся. — Ничего не упустил?
— Ближе к делу! — потребовал волком смотревший на меня Уильям Грейс.
Я ввязываться с ним в перепалку не стал и спросил у принцессы:
— Что вам известно о защите от преисподней, ваше высочество? Не дворца, но всей империи?
Кронпринцесса Анна зябко поежилась и предположила:
— Она как-то связана с электромагнитным излучением? Я не вникала в такие подробности.
— Все верно, дело именно в этом, — подтвердил я. — И где-то во дворце установлен передатчик, который создает помехи и лишает эту защиту эффективности. Вероятно, его подключили по приказу регента. Найти его мы не можем, единственный выход — полностью обесточить сеть.
— Это лишит дворец всякой защиты! — вскинулась принцесса.
— Как только помехи пропадут, излучение передатчиков «Всеблагого электричества» изгонит демонов и развеет магию. Нам останется лишь перебить одержимых.
— Но постойте! — нахмурилась кузина. — Как только закончится заряд батарей, чужой передатчик перестанет ставить помехи! Мы можем просто подождать!
— Подозреваю, излучателю для нормальной работы нужен не столь сильный заряд, как защите дворца, — вздохнул я. — Она отключится много раньше.
— Уильям, а что скажешь ты? — обратилась тогда кронпринцесса Анна к лейтенанту.
Грейс на миг замялся, но пересилил себя и ответил с военной прямотой:
— Не стоит недооценивать заговорщиков. Они вполне могут добраться до оставшихся передатчиков «Всеблагого электричества» и уничтожить их. Тогда нас ничто уже не спасет.
Принцесса покачала головой.
— Я не могу отдать приказ отключить резервные батареи. Меня попросту сочтут сумасшедшей! — заявила она, нервно стиснув кулаки. — Это наша единственная защита от враждебной магии, нельзя лишать людей надежды!
— Тогда мы сделаем это сами! — объявил Уильям Грейс.
— Вдвоем?
Лейтенант с сомнением посмотрел на меня и покривился.
— Справлюсь и один.
— Нет! — отрезала кронпринцесса Анна. — Это слишком опасно. Придется спускаться в подвал, а у нас нет сведений, что там сейчас происходит. Вы пойдете вдвоем!
— Как скажете, ваше высочество, — легко сдался Уильям Грейс.
— Кузен?
— Можете на меня рассчитывать.
— Тогда отправляйтесь немедленно! — распорядилась принцесса. — И пригласите ко мне ваших спутников. Я хочу с ними познакомиться.
Мы покинули апартаменты наследницы престола, и, пока Уильям Грейс врал капитану об инспекции резервного источника питания, у меня было время оглядеться по сторонам. Что удивило больше всего — ни среди фрейлин, ни среди гвардейцев не оказалось ни одного сиятельного.
Неужели и в самом деле всех сиятельных вычистили из дворца?
— Идем, — позвал меня Грейс, закинув на плечо ремень метателя Гаусса.
— А как же линемет? — ткнул я носком ботинка брошенный к стене рюкзак с электрической батареей.
— Не думаю, что в нем возникнет нужда. Защита пока еще действует.
— Действует, — кивнул я, но подсумок с гранатами с собой прихватить не забыл.

6

В подвал пришлось лезть через шахту лифта, темную, мрачную и, казалось, бездонную. Лестницы предусмотрительно заминировали, другого пути вниз попросту не оставалось.
Клацая подошвами ботинок по железным скобам, я первым спустился в подземелье, спрыгнул на каменный пол и осветил фонарем комнату с силовой установкой и множеством темных коридоров.
— Опять подвал! — тихонько пробормотал я себе под нос, оглядываясь по сторонам, но Уильям Грейс меня все же расслышал.
— Что? — насторожился он.
— Ничего. Куда теперь?
— Следуй за мной, — уверенно заявил лейтенант, словно бывал здесь не раз, и мы двинулись по подземному ходу, под потолком которого змеились жгуты обрезиненных проводов.
Присутствие потустороннего в подвале совсем не ощущалось, и немудрено — воздух подземелья оказался так наэлектризован, что любое наше движение сопровождалось шорохом разрядов. Демонам сюда было не проникнуть.
Вот только люди — такие подлые твари, что иной раз дадут выходцам из преисподней сто очков вперед. У меня так и чесались руки прострелить лейтенанту затылок — просто в превентивных целях! — и приходилось одергивать себя и уговаривать не совершать глупостей.
— Это здесь! — сообщил Уильям Грейс некоторое время спустя и принялся отпирать запоры на двери, которая монументальностью нисколько не уступала люкам банковских хранилищ.
А стоило только пройти в длинный подвал, и кожу немедленно защипало от разлитого в воздухе статического напряжения, закружилась голова. В глубину освещенного неровным светом электрических ламп помещения уходили ряды установленных вдоль стен электрических шкафов; на каждом был выкрашенный красной краской рубильник.
— Твой ряд левый, мой — правый! — сказал Уильям и дернул вниз первый рычаг, разрывая опломбированную проволоку.
Я последовал его примеру, и мы зашагали по подвалу, обесточивая один шкаф за другим. И чем дальше продвигались, тем явственней на смену статическому напряжению приходило леденящее присутствие потустороннего.
— Быстрее! — крикнул я, дергая рубильники уже на бегу.
Лейтенант от меня не отставал.
Когда шеренга электрических шкафов наконец закончилась и погасло аварийное освещение, я сразу повернул к выходу, но в лицо резко ударил яркий луч фонаря.
— Полагаю, нам стоит разобраться со всем здесь и сейчас, — не к месту вознамерился выяснять отношения Уильям Грейс.
Под ногами задрожал каменный пол, по спине холодными мурашками пробежалась неуверенность, но окончательно присутствия духа я не потерял и надменно скривился, скрывая за спиной руку с загодя вытянутым из кармана «Цербером».
— Застрелишь безоружного? — спросил я, маскируя за кривой усмешкой страх. — Как это благородно!
— Расскажи, каким дьявольским образом ты лишил сознания ее высочество! — потребовал лейтенант. — И не вздумай лгать и юлить! Я легко распознаю ложь!
— А тебе какое дело до этого? — хмыкнул я и в намеренно провокационной форме поинтересовался: — Кто-то назначил тебя на роль хранителя ее высочества? Или это личное?
Сказать начистоту, я намеревался застрелить собеседника при первом же его неверном движении. Я до скрежета зубовного боялся подвалов, а умереть — вновь умереть или умереть окончательно? — в подвале боялся вдвойне. И не собирался ни впустую терять драгоценное время, ни позволять всадить в себя пулю.
Я желал убраться отсюда немедленно и во все глаза следил за побагровевшим от гнева лейтенантом, но прежде чем тот успел хоть что-то предпринять, за его спиной сгустились и без того беспросветно-черные тени подземелья.
— Люди!..
Прозвучавший прямо в голове тихий шепоток прошелся наждаком по оголенным нервам; Уильям Грейс резко обернулся, и в свете электрического фонаря лишенная кожи плоть Ицтли показалась багряно-красной.
— Жалкие душонки! — выдохнуло божество обсидианового клинка и резко повело окровавленной рукой, словно вырывая эти самые душонки из наших тел.
Уильям Грейс замертво повалился на каменный пол, а миг спустя неведомая сила резко дернула вперед и меня. В груди вспыхнула невыносимая боль, и перед глазами все поплыло, но тотчас жгучим огнем кожу опалили давнишние татуировки, и это жжение самым неожиданным образом помогло устоять на ногах. Не обращая внимания на запах горелой плоти, я выпрямился, расправил плечи и через силу рассмеялся:
— Это все, на что ты способен?
От божка обсидианового клинка так и веяло потусторонним, но «Цербер» славился устойчивостью к колдовским чарам, и на три выстрела я мог рассчитывать при любом раскладе. Главное было не промахнуться.
— Я вырежу тебе сердце! — прорычал Ицтли.
— Уже выреза́ли, — спокойно ответил я и с язвительной усмешкой добавил: — Дважды!
Ицтли приподнял обсидиановый нож, намереваясь броситься в атаку, и сразу за его спиной раздался противный металлический скрежет.
— Кто это здесь у нас такой нарядный? — спросил Зверь, выходя из темноты. Кончик зажатого в его лапе кухонного ножа оставил длинную царапину на дверце железного шкафа.
Ацтекское божество развернулось к новому противнику и разразилось длинной тирадой на незнакомом языке; отзвуки его голоса вреза́лись в мою голову подобно ударам кузнечного молота, а Зверь лишь презрительно сплюнул себе под ноги.
— Драть, падаль! — скривился он. — Собрали из мертвечины, а еще хорохорится! Монстр Франкенштейна, драть!
Ицтли неуловимым глазу движением кинулся в атаку, но Зверь ловко ускользнул от обсидианового клинка и ответным замахом пропорол лишенный кожи бок соперника, словно сделал надрез на анатомическом манекене.
Я не стал встревать в их схватку, лишь расстрелял в спину Ицтли все три заряда «Цербера» и бросился наутек. Потустороннее присутствие чего-то неизмеримо большего, нежели божок кровавых ритуалов, все сильнее изменяло окружающую действительность, и в голове билось одно-единственное: «Бежать! Бежать! Бежать!»
Ощутив за спиной лютое дыхание преисподней, я обернулся и увидел, как вдогонку за мной по коридору катится волна ледяного тумана. На ходу я швырнул зажигательную гранату, затем еще одну и припустил дальше изо всех сил. Фосфорное пламя позволило выгадать несколько секунд, и этого времени как раз хватило мне, чтобы добежать до лифта и начать взбираться по вмурованным в стенки шахты скобам.
Волна стужи ударила в каменную стену и заморозила все внизу, да только я был уже высоко. До меня донесся лишь смазанный отголосок лютой злобы.
Вырвался!
Пока я взбирался по скобам, сверху доносился частый грохот выстрелов и разрывов гранат, но прежде чем удалось выползти из распахнутых дверей лифта, на смену взрывам пришли восторженные крики гвардейцев.
Я не удержался и выругался в голос.
Сработало! Все же сработало!
Драть, как же хорошо!
Я рассмеялся и без сил распластался на холодном мраморном полу, ощущая себя самым настоящим спасителем империи.
Но тут надо мной замаячила осунувшаяся физиономия седого полковника.
— Где Уильям? — спросил он, хмуро глядя сверху вниз.
— Погиб, — коротко ответил я, тяжело поднялся на ноги и, в свою очередь, поинтересовался: — Я слышал крики, что-то случилось?
— Ее высочество приказала доставить вас к ней сразу после инспекции батарей, — сообщил полковник, оставив мой вопрос без ответа.
Меня это обеспокоило, но не слишком сильно. Как ни крути, несмотря на гибель лейтенанта Грейса, наше предприятие увенчалось безоговорочным успехом. Стоило только обесточенному передатчику заговорщиков перестать генерировать помехи, и электромагнитный сигнал «Всеблагого электричества» вышвырнул из нашей реальности всех демонов, а не столь чувствительных к излучению одержимых заставил отступить в подвалы. Колдовской туман быстро рассеивался, и даже жуткая воронка в небе начала размываться и терять свои очертания. Багряный пламень в ней погас.
Когда я в сопровождении полковника и пары его подчиненных прошел в гостиную при апартаментах ее высочества, там царило безудержное веселье. Фрейлины, лейб-медики и гвардейцы откровенно радовались жизни, как радуются жизни приговоренные к смерти, получив помилование в самый последний миг перед казнью.
Но вот принцесса при моем появлении скомкала свою торжественную речь на полуслове, сухо поздравила придворных с чудесным спасением и быстро скрылась в своих покоях.
Я сдал оружие и без всякой охоты отправился следом.
Стоило лишь прикрыть за собой дверь, кузина немедленно отстранилась от подоконника, на который опиралась до того, и раздраженным взмахом руки отослала прочь обеспокоенную чем-то фрейлину-оракула.
— Леопольд! Я жду вас! — позвала затем наследница престола меня по имени.
Сидевший на тахте Томас Смит был слишком занят раненой ногой, чтобы заметить прозвучавшее в ее голосе раздражение, а вот Елизавета-Мария сразу отвернулась от картины с маками и смерила меня пристальным взглядом, но, к счастью, ничего предпринимать не стала.
Поборов неуместную нерешительность, я приблизился к принцессе и встал рядом.
— Что с лейтенантом Грейсом? — спросила Анна, так, чтобы вопроса не расслышали остальные.
— Электромагнитные волны не проникают в подземелье. Нас настиг демон. Лейтенант погиб.
— И как уцелели вы?
Вместо ответа я оттянул расстегнутый воротник сорочки, давая разглядеть кузине ожогом вспухшую на шее татуировку. Наколки на предплечьях, спине и груди жгли кожу нисколько не меньше.
Кронпринцесса Анна судорожно вздохнула, и учащенный перестук ее сердца начал болезненными уколами отдаваться в моих висках. Кузина надолго замолчала, собираясь с мыслями, а только вознамерилась задать следующий вопрос, как где-то в городе сверкнула яркая вспышка.
— Какого черта?! — выругался я и схватил бинокль, когда несколько секунд спустя до нас докатился раскатистый хлопок мощного взрыва и задребезжали в рамах оконные стекла.
Мне удалось разглядеть, как кренится набок подорванная железная башня на вершине Кальварии, а потом толчок невидимого тарана оттолкнул прочь от окна. Под ноги попался пуфик, и я рухнул на пол, сверху повалилась потерявшая равновесие кузина. Томаса Смита снесло с тахты, фрейлина-оракул без чувств распласталась на ковре, и лишь Елизавета-Мария устояла на ногах. Но и она замотала головой и тяжело оперлась рукой о стену, словно боксер, пропустивший нокаутирующий удар.
— Проклятье! — прохрипел я, поднимая на ноги наследницу престола. — Да теперь-то что?!
— Оно в замке! — выдохнула кузина. — Оно здесь! Заприте скорее комнату!
Окончательно сбитый с толку этим неожиданным приказом, я подбежал к входной двери и с ужасом увидел, что придворные и гвардейцы в приемной мертвы, словно промчавшееся по замку потустороннее существо одним махом вытянуло из людей все жизненные силы. Уцелели лишь сиятельные — меня с принцессой, Томаса Смита и фрейлину дьявольское заклятие поразить не смогло. Елизавету-Марию — тем более.
— Дверь, кузен! — вновь крикнула принцесса. — Заприте ее!
Тела придворных начали шевелиться, но это не жизнь возвращалась в них, то проникали в покойников бестелесные инфернальные твари.
— Проклятье… — прошептал я, задвигая засов, и тут у меня за спиной тонко вскрикнула принцесса.
В один миг я очутился рядом, выглянул в окно и сам едва не вскрикнул от неожиданности при виде возникшей на Дворцовой площади гигантской фигуры с оголенным черепом.
Заговорщики привели в действие запасной план — лишившись источника электромагнитных помех, они пошли ва-банк и уничтожили последний передатчик, защищавший Новый Вавилон от преисподней. Это грозило стереть с лица земли весь город и погубить миллионы жизней, но в схватке за право определять новый миропорядок нет запретных ходов. Для некоторых кровь людей — всего лишь смазка шестерен истории.
Интересно, приложил ли к этому руку господин Эдисон?
Хотелось верить, что нет.
— Мы погибли! — прошептала принцесса, когда под сильным ударом вздрогнула входная дверь.
— Здесь есть потайной ход? — спросил я.
Прежде чем кузина успела ответить, комнату наполнили протяжные стенания фрейлины. Встав на колени, оракул зажала ладонями лицо, меж тонких пальцев с ярко-красными ногтями заструилась темная кровь. А потом она неуловимым неровно-ломаным движением марионетки вдруг очутилась на ногах, отняла от лица ладони и обвела нас страшным взглядом налившихся беспросветной чернотой глаз. В окровавленной руке будто по волшебству возник пронесенный мимо охраны дамский пистолет.
— Склонитесь перед могуществом Миктлантекутли, владыки мертвых! — проговорила оракул чужим голосом и вдруг рассмеялась безумным, тонким и лающим смехом. — Жалкие черви, кто из вас готов к встрече с владыкой? Быть может, каланча?
Дуло уставилось меж глаз, и я неподвижно замер на месте, стараясь даже не дышать.
— Или хромоножка? — прошипела оракул, беря на прицел Смита. — Или рыжая стерва? О нет, а как же наша маленькая соня?
Попав из-за своего таланта под влияние могущественного потустороннего существа, фрейлина обрела невероятную резкость движений и переводила свой пистолет с одного на другого столь стремительно, что никто не успевал даже пошевелиться. Кровь, заливавшая глаза, нисколько не мешала ей целиться.
— Так кто же первым повстречается с владыкой? — вопрошала оракул у себя самой. — Никто не знает, кроме владыки! И меня! Я знаю! Знаю, о да!
Я готов был при первой же возможности кинуться на бесноватую, но никак не мог предугадать ее следующего движения и потому медлил. Поймать случайную пулю хотелось меньше всего.
— Кожу на запад! Мозги на восток! — начала вдруг декламировать фрейлина какую-то жуткую считалку, безостановочно крутясь на месте, словно персидский дервиш. — Мясо на лед! Кровь сразу в сток!
С каждой новой фразой пистолет направлялся на кого-то другого, но не по кругу, а без всякой очевидной очередности.
— Мослы грызут адские псы! — Фрейлина отвела ствол от суккуба и нацелила его на принцессу. — И только души никому не нужны! — проговорила она напоследок и прошептала: — О, бедняжка Анна, мне так жаль…
Томас Смит сорвался с тахты за миг до того, как палец оракула утопил спусковой крючок. В прыжке сыщик выкинул перед собой руки, но раненая нога лишила рывок былой стремительности, он успел и опоздал одновременно.
Предназначавшаяся принцессе пуля навылет прошила хватавшую пистолет ладонь и угодила в левый глаз сыщика. Томас еще не успел упасть, а Елизавета-Мария уже ударила фрейлину схваченной с тумбочки лампой. Бронзовое основание легко раскроило череп одержимой, и оракул замертво повалилась на пол. По ковру раскатился окровавленный жемчуг.
— Проклятье! — выдохнула Елизавета-Мария, вытирая с лица брызги чужой крови. — Лео, мы крепко влипли!
И с этим было не поспорить. Фигура ацтекского бога смерти обретала все большую материальность, исходящие от нее эманации зла накатывали настоящими волнами, искажали своей силой реальность, дурманили сознание.
Кровь сиятельных защищала нас, но долго так продолжаться не могло.
— Все было напрасно! — простонала принцесса, и кристальная чистота ее страха встряхнула меня ничуть не слабее электрического разряда.
В дымоходе камина вдруг зашуршало, и в облаке сажи в комнату вывалился Зверь. В своей когтистой лапе альбинос сжимал пульсирующее призрачным сиянием сердце, воздух вокруг искрился от силы падшего.
Принцесса взвизгнула от неожиданности и вжалась в стену, а мой вымышленный друг спокойно запрокинул голову и стиснул когти, выдавливая себе в пасть остатки крови из сердца Ицтли.
— Драть, тухлятина! — выругался он, выбросил сердце в дальний угол комнаты и достал из-под перепачканного кровью плаща потерянную мной в катакомбах банку с листьями коки.
— Тебя здесь только не хватало! — скривилась Елизавета-Мария.
— Что это за тварь? — стуча зубами от страха, спросила принцесса, когда альбинос принялся набивать рот сочной листвой.
— Где ваши манеры, кузина? — промычал Зверь, усиленно работая челюстями, и вытащил заткнутый за пояс кухонный нож. — Драть! Лео, не зевай! Меня сейчас разорвет!
— Что происходит?! — вскрикнула Анна, когда шагнувший к ней альбинос полоснул себя по мясистой ладони ножом.
— Мне нужен твой кошмар! — ответил я в приступе внезапного озарения. — Дай мне воплотить в реальность тот огненный дождь! Позволь выжечь эту нечисть раз и навсегда!
Принцесса заколебалась.
— Поверь мне! — взмолился я. — Это единственный наш шанс спастись!
— Но как?!
— Просто прими силу и отдай мне свой страх!
Анна закусила губу и решительно вытянула перед собой правую руку. Зверь без всякого почтения вспорол ножом кожу наследницы престола и своей лапищей крепко стиснул хрупкую девичью ладошку. Переполнявшее альбиноса свечение устремилось в принцессу, а сам он начал быстро меркнуть и терять материальность.
Я без промедления сжал свободную руку кузины и талантом сиятельного потянулся к отчаянно бившемуся в ней ужасу, а через него продрался еще дальше и глубже, к еженощным кошмарам с огненными ливнями, мерзкой вонью горелой плоти и яростным блеском нового светила в черных штормовых небесах Нового Вавилона.
Лившаяся из Зверя сила захлестнула меня бурным потоком и понесла по глухим закоулкам чужого сознания. Я не сопротивлялся ее давлению, наоборот — ускорял и разгонял, разжигая жгучее пламя чужого страха конца света, воплощая его своим талантом сиятельного в реальность.
Но прежде чем преуспел в этом, поток силы неожиданно иссяк.
Зверь растворился без следа, и старый кухонный нож с металлическим лязгом упал на пол, а самого меня отшвырнуло от кузины на кровать. Я перекувыркнулся через нее и скатился на ковер.
А вот принцесса Анна даже не шелохнулась. С раскинутыми руками она замерла посреди комнаты, и подобная недвижность статуи удивительным образом сочеталась с мраморной белизной ее кожи. Лишь по вспоротой ножом ладони продолжала струиться алая кровь, в остальном принцесса сохраняла полную неподвижность, не мигала и, казалось, даже не дышала.
Или и вправду не дышала?
Пересилив охватившую меня слабость, я поднялся на ноги, добрел до окна и с надеждой глянул на улицу, но в небе по-прежнему закручивалась черная призрачная воронка. Никакого огненного шторма, никакой ярости падающей на землю звезды.
Ангел не явился спасти нас. Я не справился.
А вот потусторонней жутью с Дворцовой площади веяло все сильнее, эманации зла пронзали душу и рвали ее на части. Реальность выцветала и разрушалась, не вынося противоестественного присутствия Миктлантекутли. Дневной свет померк, ярче солнца горели в пустых глазницах черепа ацтекского божества багряные огни.
— Все напрасно, — прохрипел я, сплюнув на пол сгусток крови. — Все зря…
Электромагнитное излучение больше не защищало Новый Вавилон, а сила падшего просочилась сквозь пальцы и растворилась без следа. Ничто не могло теперь помешать ацтекскому божеству смерти разверзнуть врата в свое подземное царство.
И помоги тогда нам всем Создатель!
Свет на площади окончательно померк; я попятился от окна и неожиданно понял, что дело вовсе не в угасшем солнце. Нет, всему виной было сияние у меня за спиной!
Я резко обернулся и сразу прикрыл глаза ладонью, не в силах вынести охватившего принцессу свечения. Кузина зависла с раскинутыми руками в полуметре от пола, ослепительные лучи вырывались из ее распахнутых глаз, платье прогорело в прах, а огненные нити жил горели под кожей, заполняя комнату неестественно ярким блеском тысяч и тысяч электроламп.
Силуэт принцессы поплыл, она начала терять материальность и одновременно увеличиваться в размерах, превращаясь в сгусток живого сияния, а потом — раз! — и с тугим хлопком распахнулись белоснежные крылья у нее за спиной.
Толчок сгустившегося воздуха оттолкнул меня к стене, но даже головокружение после крепкого удара затылком не помешало узнать эту ослепительную фигуру. Именно так выглядело во сне ангельское воплощение принцессы!
И только тут стало ясно, какую ошибку меня угораздило совершить. Кузина не боялась возмездия падших и не страшилась конца света, ее ужасала возможность лишиться своей человеческой сущности, раз и навсегда став кем-то иным!
Кретин! Чертов кретин!
Удары ангельского сердца отзывались в моей голове невыносимой болью, все краски в комнате выцвели и поблекли, а картины превратились в серые полотнища, словно принцесса без остатка впитала в себя их красоту.
Не знаю, как долго я смог бы выносить ужасающее присутствие сверхъестественного создания, но от легкого взмаха ослепительно-белого крыла каменная стена дворца дрогнула и с оглушительным скрежетом вывалилась на улицу.
Ангел оттолкнулся от замка и рухнул в свободное падение, перед самой землей расправил сложенные за спиной крылья и огненным росчерком взмыл под самые небеса.
Распоротые этим стремительным движением облака в один миг разгорелись сиянием раскаленного докрасна железа, и на Старый город хлынул серный дождь.
Стихия промчалась по району разрушительным огненным цунами. Взрывались осколками стекла и вылетали двери, срывалась с крыш черепица и съезжали целые кровли, рушились башни и дома, с корнем выворачивались деревья. Все и всюду вспыхивало очищающим небесным пламенем.
Я поспешно отступил вглубь комнаты, но и так ощутил на лице жгучие отголоски жара, что выжигал потустороннюю силу, не оставляя ацтекскому божеству мертвых ни малейшего шанса на спасение. В сверхъестественном огне горели и плавились даже гранитные плиты Дворцовой площади. Казалось, на улице пылает сам воздух.
Да так оно и было.
Врата в царство мертвых развеялись без следа, и вместе с ними развеялся их жуткий создатель.
И сразу размах обрушившейся на столицу огненной стихии пошел на убыль, а зависшая над площадью ослепительная звезда стремительной свечкой ушла в небеса. Но ангел не исчез из этого мира, вовсе нет, — в моей голове продолжало отдаваться его размеренное сердцебиение.
— Вот черт… — прошептал я, не в силах осмыслить случившееся.
Под кроватью принцессы вдруг что-то зашуршало, и оттуда выбралась растрепанная Елизавета-Мария.
— И что это было? — потребовала она объяснений. — Лео, что ты опять натворил?!
— Это не я, — невпопад ответил я, сотрясаемый нервной дрожью. — Это все страх.
— Ты вернул к жизни падшего? — прищурилась Елизавета-Мария. — Решился воплотить этот кошмар?!
— Это был не падший, это был ангел, — поправил я суккуба. — Я превратил кузину в ангела. Таким был ее страх.
— Очередной образ в твоей голове? — скривилась Елизавета-Мария и слизнула капельку крови с тыльной стороны ладони.
— Можно и так сказать, — подтвердил я, откидывая засов.
Входная дверь открылась с трудом из-за множества сгрудившихся с другой стороны мертвецов, но, поборов брезгливость, я перебрался через тела в гостиную и вышел в коридор.
Оставаться во дворце было попросту невыносимо.
Елизавета-Мария последовала за мной и вдруг спросила:
— А где ты взял силу, Лео? — но тут же отмахнулась. — Нет, не отвечай. Это уже не важно.
— Что ты имеешь в виду? — обернулся я.
— Не имеет значения, где ты взял силу. Имеет значение, что ты не отдал ее мне. Ты нарушил клятву, Лео.
Ощущая непонятное оцепенение, я попятился от суккуба, в нелепом защитном жесте выставил перед собой открытые ладони и зачастил:
— Подожди! Я ведь спас нас! Спас нас всех, весь этот клятый город!
— Плевать на город! — повысила голос Елизавета-Мария и неуловимым для глаз смертного движением оказалась рядом. — Ты нарушил клятву!
Длинные пальцы стиснули плечо, ставшие когтями ногти проткнули пиджак и впились в плоть, не дав оттолкнуть от себя взбесившуюся тварь.
— Что ты делаешь? — прохрипел я, едва не теряя сознания от пронзительной боли.
— Забираю то, что принадлежит мне по праву!
— А как же душа?
— Оставь себе! Мне она больше не нужна! — рассмеялась суккуб, стиснула пальцами свободной руки нечто невидимое и рванула это к себе.
Рванула мой талант.
Перед глазами все поплыло, мир превратился в смазанное пятно.
Рыжие волосы стали черными, черты лица утончились, проявилась болезненная худоба. И я вдруг понял, что передо мной стоит уже не Елизавета-Мария, а кронпринцесса Анна. Суккуб стала ее инфернальным двойником, доппельгангером.
— Замечательный у тебя талант, кузен! — произнесла Елизавета-Мария чужим голосом и повела своими слишком узкими плечами, позволяя соскользнуть с них кожаной куртке. — Просто удивительный! И теперь он мой!
— А как же я? — Вопрос прошелестел безжизненным шорохом. — Как же я?
— Ты давно мертв, мой мальчик, просто никак с этим не смиришься. А придется…
Елизавета-Мария резко отступила, словно разрывая связавшую нас нить, и грудь прорезала острая боль, что-то хлюпнуло, из разверзшейся раны потекла кровь. В беззвучной мольбе я протянул к суккубу руку, но тварь со смехом отбросила в сторону мою ладонь, на которой уже начали проступать трупные пятна.
— Смирись, Лео, и умри уже наконец!
Резкий тычок опрокинул меня на спину; я упал навзничь на холодные камни, пробил их и рухнул вниз, в саму преисподнюю. Но в бездну отправилась только душа, тело так и осталось смотреть остекленевшими глазами в потолок.
Я умер.

7

Смерть — это падение в бездну, стремительное и безостановочное.
Никаких чертей с котлами, просто летящая в черную дыру душа натыкается на старые воспоминания и рвется об острые грани обид и разочарований на куски. Вновь срастается, но лишь затем, чтобы со всего маху врезаться в очередную измену или предательство. И так — без конца.
Холод засыпанного льдом подвала, тусклый огонек керосиновой лампы, стальной отблеск разделочного ножа — тщательно забытое воспоминание только начало затягивать и поглощать мой разум, как некая сила призрачным гарпуном вонзилась в душу и стремительным рывком забросила ее обратно в тело.
Я скорчился, закашлялся, задышал.
Выругался.
Воскрес.
Не в состоянии поверить в свершившееся чудо, я рывком разодрал на груди сорочку и охнул от изумления, не увидев ни открытых ран, ни даже старых шрамов. Более того — исчезли даже татуировки. Я стал тем человеком, которым родился, и объяснение у этого могло быть только одно.
— Лилиана! — прошептал я, уловив мягкую поддержку чужой веры.
Это не могло спасти от банального удара ножом или пули в затылок, но подруга верила, и ее искренняя вера сумела подменить оставивший меня талант.
Шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу, я добрел до первой зеркальной вставки, рядом с которой валялась сброшенная суккубом одежда, и уставился на свое новое отражение со спокойными серыми глазами и округлившимся лицом, уже не столь резким и рубленым, как раньше.
Я стал именно таким, каким представлялся Лили. Немного изменился, зато вновь был живым. И вполне мог оставить все как есть, потихоньку ускользнуть из дворца, уехать в Швейцарию и никогда не жалеть о своем выборе.
Более того, именно так мне и следовало поступить.
Лилиана подарила шанс начать все сначала, и было бы черной неблагодарностью этой возможностью не воспользоваться.
Стать обычным человеком и не чувствовать чужих страхов, не прикасаться к ним и не оживлять. Использовать воображение лишь при чтении книг. Жениться, завести детей, прожить с любимой женой тихую спокойную жизнь рантье и умереть с ней в один день.
Я должен был принять дар Лилианы, но принять его не мог.
Ведь я больше не слышал стука своего второго сердца и потому был обречен до конца дней видеть в полных безнадежной тоски снах мертвого ангела, зависшего в черной пустыне космоса. И каждую ночь умирать вместе с ним посреди этой беспредельной пустоты.
Каждую клятую ночь…
Такого я для себя не хотел.
Впрочем, кого я пытаюсь обмануть?
На самом деле мне до скрежета зубовного хотелось расквитаться с суккубом!
Действовать заставила именно жажда мести; стремление избавить империю от власти кровожадного монстра, способного переплюнуть в своих безумствах Калигулу и Нерона вместе взятых, стало лишь оправданием собственного безрассудства.
Я вернулся в гостиную при апартаментах наследницы престола, поднял с пола оставленный там лейтенантом Грейсом линемет и воровато заглянул в покои с вынесенной наружу стеной.
Суккуб стояла там, вся в клубах призрачного дыма, которым окутывали обнаженную девичью фигуру остатки не до конца сгоревшей потусторонней силы. Елизавета-Мария жадно впитывала эти крупицы, и вокруг ее головы медленно, но верно разгоралось мрачное сияние черного нимба падшего.
А потом суккуб вдруг вскинула руки над головой и яростно прокричала, потрясая сухонькими кулачками:
— Я на вершине мира! Навсегда!
И тогда я поймал на прицел девичью спину и утопил гашетку пневматического метателя. Хлопнуло, катушка с визгом закрутилась, разматывая шнур, и неуловимое мгновение спустя двузубая острога пробила суккуба насквозь и вышла из ее груди двумя окровавленными остриями.
Елизавета-Мария устояла на ногах и судорожно вцепилась руками в стальные зубья, силясь вытолкнуть их из себя, и тотчас затрещали всполохи разрядов. Электричество принялось корежить суккуба, меняя ее тело и возвращая ему первозданный вид, но превращение нескладной наследницы престола в соблазнительное создание с высокой грудью, осиной талией и длинными ногами оказалось вовсе не последней метаморфозой. Вскоре бледная кожа суккуба покрылась скользкой чешуей, изо рта показались острые клыки, спина выгнулась отвратительным горбом с двумя длинными шрамами, словно оставшимися от потерянных крыльев.
Демоническая тварь развернулась и пошатнулась, каким-то чудом устояла на ногах и двинулась ко мне, горя желанием разорвать в клочья. Электрическая банка в рюкзаке уже вовсю искрила и дымилась, поэтому я выбросил линемет и отступил, лихорадочно озираясь в поисках оружия, но тут электрический ток наконец превозмог волю суккуба. Безобразное тело повалилось на пол и задергалось в безостановочных конвульсиях.
Электричество сильнее магии, все верно.
— Стоило поступить так с самого начала, — хрипло выдохнул я, поднял с ковра кухонный нож и, встав над обездвиженным суккубом, криво усмехнулся. — Впрочем, некоторые вещи лучше сделать поздно, чем никогда…

Четверть часа спустя я покинул дворец, весь перепачканный с ног до головы липкой мерзкой кровью и со стеклянной банкой под мышкой; в бывшем вместилище листьев коки размеренно подрагивал мускулистый комок демонического сердца, и забрал я его с собой вовсе не из желания употребить в пищу — просто слишком опасно было оставлять вместилище темной силы у распотрошенного тела суккуба.
Дневной свет показался неожиданно резким и ярким, нестерпимо заломило глаза. Пришлось выудить из кармана распахнутой на груди сорочки темные очки с треснувшими линзами и нацепить их на нос.
Мои глаза больше не были серыми, талант сиятельного вернулся после смерти суккуба, и вместе с его возвращением стало прежним и тело.
Вновь проявились шрамы, татуировки, болячки.
Но я ни о чем не жалел.
Проклятье! Да я был просто счастлив!
Я снова стал самим собой!
Послышался звонкий стук железных набоек по камням, я обернулся и увидел, как лепрекон в смятом гармошкой цилиндре, грязно-зеленом камзоле и ботинках с обрезанными носками прыгает с одного гранитного квадрата площади на другой.
— Главное — не наступать на линии! — крикнул он мне, продолжая свою нехитрую игру. — Запомни, малыш! Наступишь — придется жениться на ведьме!
Я только покачал головой и зашагал прочь. И даже не обернулся, когда стук набоек за спиной вдруг оборвался и раздалось досадливое: «Драть!»
В небе над пеленой облаков медленно разгоралось сияние второго солнца, и одновременно в голове все сильнее звучали резкие отзвуки чужого сердца, потому я не собирался задерживаться в Новом Вавилоне ни на час, ни на минуту дольше необходимого. Мне вовсе не хотелось выяснять, намеревается ее ангельское величество королева-императрица Анна начать свое правление с воздаяния отступникам за их прегрешения или обуздает свой праведный гнев и не станет направо и налево превращать подданных в соляные столбы.
Я уже точно знал, как поступлю, и промедление отнюдь не входило в мои планы.
Первым паромом я намеревался переправиться на континент, отыскать Лилиану и увезти ее так далеко, как только смогу. В Сибирь или даже в Зюйд-Индию. Хоть на край света, хоть за край земли! Куда угодно, только подальше от Нового Вавилона!
Этот проклятый город достаточно выпил моей крови, глупо давать ему новый шанс свести себя в могилу. В конце концов, на земле есть немало мест, где еще не попадал в передряги Леопольд Орсо, виконт Крус, сиятельный…